Глава 6. Взлетная полоса.
В зале ожидания пахло кожезаменителем и каким-то моющим средством. Сотрудник клининговой компании недавно прошёл рядом, убирая разлитый кем-то кофе.
Элеонора сидела около табло, где с тихим щёлканьем обновлялось время вылета рейсов, пальцы лежали на подлокотнике кресла. Она не смотрела на других. Просто слушала людской гул, характерный для всех залов ожидания вокзалов и аэропортов. Табло мигнуло: посадка. Достала телефон. Номер не сохраняла. Помнила наизусть. Гудки шли долго. Потом щелчок.
— Леонора? — голос Эдуарда был ровным, но в конце слова дрогнула струна. Он не называл её по имени-отчеству. Никогда не называл.
— Я в аэропорту. Рейс через двадцать минут. — она не здоровалась. Приветствие требовало бы притворства, а притворство кончилось ещё в коридоре дома.
— Куда?
— Без разницы. Лети со мной. Ты мне нужен.
— Я не еду.
Она закрыла глаза. Ночной летний воздух в терминале сгустился.
— Эдик, ты должен. — она говорила тихо, как врач, который объясняет диагноз. — Мы начинаем сначала. У меня есть деньги. Много. У тебя — талант. Мы просто уйдём.
— От чего? — спросил он хмыкнув.
— От последствий. От сыновей. От всего, что мы построили на чужом дыхании.
— Чужом? — в голосе его появилась та самая усталость, что она помнила ещё по студенческой поры. Только теперь эта усталость не искала выхода, она стояла на месте и спрашивала — Чьём?
Она выдохнула. Сказала. Без пауз. Без подготовки.
— Максим. Влад. Станислав. Они твои. Не Сергея. Могу доказать. Генетика не врёт. Я не хотела, чтобы ты знал. Я хотела, чтобы они росли в семье, где есть имя и деньги. Сергей дал им фамилию. Ты дал им жизнь. Я выбрала то, что казалось правильным. Оказалось — просто удобным.
Эдуард минуту молчал.
— Почему сейчас? — спросил он.
— Потому что больше нет времени. Потому что я уезжаю. Потому что мы необходимы друг другу. Я хочу, чтобы ты был рядом. Со мной.
— Я не уеду.
— Эдуард.
— Я слышу тебя. — он помолчал. — Ты построила дом на чужом фундаменте. Я помогал тебе держать эти стены. Я любил тебя. Но я не архитектор. Я врач. Я лечил чужую боль, пока ты строила комфорт, попирая мои чувства. И теперь... теперь я понимаю, что лечил не её. Я лечил свою совесть. А от совести не улететь. Она остаётся здесь. С моими детьми.
— Они не примут тебя.
— Пусть не принимают. Я не требую место за столом. Я буду счастлив от того, что сидеть в прихожей. Рядом. Чтобы знать, что они дышат. Что они существуют.
— Ты отказываешься.
— Я выбираю.
В телефоне пошли гудки. Элеонора не стала перезванивать. Не было ни злости, ни обиды. В груди было странное спокойствие, словно она перестала нести чужой груз и сбросила его на землю. Пусть лежит, пусть ржавеет, может быть, его кто-нибудь и подберёт. Она взяла сумку и бодрым шагом покатила ее на посадку.
