Музей Митридата в Амасье в тот день ломился от посетителей. Обычно тихий, пыльный зал с монетами и амфорами вдруг наполнился шумом немецкой группы, пары японцев с огромными фотоаппаратами и трёх турчанок в цветастых платках, которые громко обсуждали, сколько золота могло быть у древнего царя.
Среди всей этой суеты объявился Максим. Он был из тех русских туристов, которые не планируют маршрут, а пьют с утра и потом прутся «на культуру».
В голове у него уже несколько часов шумело местное раки, а ноги несли сами. Он зашёл в зал с саркофагами — огромными, каменными, с выщербленными веками лицами. Один стоял чуть поодаль, без крышки, внутри лежала истлевшая ткань. Максим оглянулся — смотритель куда-то вышел. И тут ему показалось, что лечь внутрь — отличная идея.
Он перевалился через край, уронил голову на что-то мягкое (оказалось, чей-то забытый свитер) и провалился в сон.
Ему приснился Митридат. Царь был маленький, сутулый, с красным носом — вылитый алкаш с соседней улицы. Он подошёл к Максиму, ткнул пальцем в грудь и прошептал:
— В Керчи, под старым дубом, в шестом ряду садоводства «Золотая Нива». Моя казна. Забери, сын собаки.
Максим хотел спросить, при чём тут «сын собаки», но царь вдруг дёрнул его за ногу.
Этот рывок оказался настоящим. Максим вздрогнул во сне, рефлекторно дрыгнул ногой — и с грохотом выбил из подставки большую глиняную вазу. Ваза разлетелась на тысячу черепков. На шум прибежали охранники, немецкая группа заверещала, турчанки заохали. Максима скрутили прямо в саркофаге.
Полиция Турции оказалась быстрой и не слишком вежливой. Через час он уже сидел в камере предварительного заключения, ощупывая синяк под глазом. Дело пахло не только порчей музейного имущества, но и неуважением к культурному наследию — штука серьёзная.
Но главное — сон не выходил из головы. «В Керчи, под старым дубом...»
— Ты охренел? — голос Веры был ледяной.
— Вер, послушай. Я заплачу. У меня есть… информация. — Максим говорил в трубку тюремного телефона, прижимая её плечом.
— Информация? О чём?
— О сокровищах. Серьёзно. Мне Митридат во сне сказал. В Керчи клад.
Вера помолчала. Потом спросила:
— Ты пил?
— Пил, но это неважно. Клянусь, это не галлюцинация. Помоги вылезти — внеси залог. А я потом поделюсь. Пятьдесят на пятьдесят.
— С какой стати? Ты мне должен уже три тысячи.
— Вер, речь о миллионах! Умоляю, у меня тут срок светит.
Вера снова замолчала. Она сидела на кухне в своей маленькой лачуги, рядом в комнате сопела больная бабушка Клавдия Ивановна. У нее была деменция, недержание, вечные капризы. Вера работала уборщицей в школе и ненавидела свою жизнь. Идея с сокровищами казалась бредом, но слово «миллионы» всегда на неё действовало.
— Ладно, — выдохнула она. — Но есть условие.
— Какое?
— Я вытаскиваю тебя. Ты садишься с моей бабкой. Кормишь, поишь, выносишь судно. Пока я съезжу в Керчь и проверю.
— А чего сама не сидишь?
— Потому что, если там ничего нет, я хотя бы не брошу работу. А ты всё равно висишь на крючке. Согласен?
Максим скрипнул зубами. — Согласен.
Вера внесла залог — отдала последние накопления. Максима выпустили под подписку о невыезде из Турции.
Клавдия Ивановна оказалась существом незлым, но крайне требовательным. Она не узнавала внучку, не узнавала Максима, но каждые два часа требовала каши. Манной. Жидкой и сладкой.
Первые три дня Максим старался. Он варил кашу, кормил с ложечки, выносил горшки. Но на четвёртый день ему надоело. Он купил дешёвую пшёнку, сварил на воде без сахара, оставил остывать на плите и ушёл в другую комнату смотреть телевизор. Каша простояла четыре дня. Потом он разогрел её в микроволновке — она стала кисловатой на вкус, но он не придал значения.
Бабка съела половину тарелки, сморщилась, но промолчала. Через час у неё началась рвота. Максим как раз курил на балконе. Он услышал странный булькающий звук, прибежал — а бабка лежит лицом в подушку, вокруг кашица с желчью. Он перевернул её — поздно. Она захлебнулась собственной блевотиной.
Максим побледнел. Сердце колотилось. Он вытер всё, переодел бабку, уложил ровно и только потом вызвал скорую. Врачи приехали, констатировали смерть от аспирации рвотными массами на фоне старческой деменции. Участковый полицейский махнул рукой — несчастный случай, бывает. Оформление, похоронка, никакого криминала.
Максим выдохнул. Теперь его ничто не держало в этом городе. Он купил билет до Керчи.
Вера приехала в Керчь раньше. Она нашла то самое место — за старыми железнодорожными путями, где карта из сна указывала на дуб. Но дуба давно не было. Вместо него раскинулось садоводческое товарищество «Золотая Нива». Ровные ряды участков, будки, теплицы, колючая проволока.
Она пошла в правление. Женщина-председатель с лицом уставшей овчарки выдала членство за десять тысяч рублей и показала свободный участок №43 — тот самый, почти в центре предполагаемого тайника. Вера купила. Поставила каркасную будку, натянула тент, привезла лопаты и металлоискатель из магазина военторга.
Две недели она жила там, питалась дошираком, ночами копая землю. Соседи — пенсионеры с огурцами и пьяный сторож дядя Коля — косились, но не лезли. Вера расспрашивала: не находили ли тут раньше монет, черепков? Старушка с участка №38 вспомнила, что в 90-х один алкаш откопал кувшин с серебряными дирхемами, но пропил всё.
Ничего конкретного. Но однажды металлоискатель запищал на глубине полутора метров. Вера начала копать остервенело, как крот. Показался край глиняного горшка.
В этот момент зазвонил телефон. Максим.
— Вера, привет. я в Керчи. Выходи встречать.
— Ты чё, с ума сошёл? А бабка?
— Бабка... ну это... умерла. Несчастный случай. Я приехал помочь тебе копать. Всё честно, пятьдесят на пятьдесят.
Вера замерла с лопатой в руке. Горшок смотрел на неё тёмным боком.
— Слушай, Максим, — медленно сказала она. — А ты уверен, что сон был не от белой горячки?
— Вера, ты что, нашла?!
Она сбросила вызов. Посмотрела на горшок. Потом на небо. Потом снова на телефон.
В трубке надрывался Максим. Но Вера уже не слушала. Она медленно опустилась на колени и начала откапывать края сосуда, понимая, что сейчас решится всё — и её жизнь, и эта дурацкая эпопея, и даже, возможно, судьба того пьяного дурака в саркофаге.
Горшок глухо звякнул о камень.
Горшок оказался увесистым. Вера выскребла землю ногтями, поддела лопатой — и на свет показались потемневшие от времени золотые пластины. Скифское звериное шитьё: олени с загнутыми рогами, грифоны, кабаны. Рядом — бронзовые наконечники стрел, обломки меча в ножнах с золотой инкрустацией, две большие нашивные бляхи в виде барсов.
Вера сидела на корточках, трясущимися руками перебирая древние предметы. Золото весило прилично — килограмма три-четыре, не меньше. Плюс бронза, плюс керамика. Она понимала: это не клад Митридата, а погребение какого-то скифского вождя, которого позже потревожили грабители или распахал трактор. Но какая разница? Сон Максима оказался вещим — пусть и спутанным, как под раки.
Вера аккуратно сложила находки в рюкзак, засыпала яму, притоптала и ушла в свою будку. Всю ночь не спала — смотрела на золото, пересчитывала, прикидывала цену. Настоящий скифский металл на чёрном рынке... она слышала, что хорошие вещи уходят за сотни тысяч долларов. Ей хватило бы расплатиться с долгами, купить нормальное жильё, уволиться из школы.
Утром приехал Максим. Злой, небритый, с похмелья, но глаза горели.
— Показывай.
Вера показала. Он присвистнул, попытался взять одну бляху в руки, но она отдёрнула.
— Договор был пятьдесят на пятьдесят, — сказала Вера. — Но ты бабку мою угробил. Я ещё не решила, как быть.
— Вера, ты чего? Случайность. Все уже закрыли вопрос. Давай лучше думать, как сбыть. У меня нет связей.
— У меня тоже.
Так они и сидели вдвоём в будке, среди огурцов соседей и запаха прелой земли, с рюкзаком золота, не зная, куда податься. Интернет предлагал варианты вроде «скупка золота» — но там требовали документы, а происхождение предметов было явно не ювелирным магазином.
Через знакомого знакомого в Керчи они вышли на человека по кличке Кузьмич. Сутулый мужик в камуфляже, с металлоискателем наперевес, торговал на местном рынке старыми монетами. Кузьмич долго щупал бляхи, нюхал бронзу, просвечивал фонариком.
— Вещи настоящие, — вынес вердикт. — Середина V века до н.э. Скифы-пахари, скорее всего. Такое просто так не продать. Надо выходить на перекупщика из Краснодара или прямо в Москву. Есть у меня один человечек. Но он берёт комиссию тридцать процентов.
Вера и Максим переглянулись. Тридцать процентов — грабёж, но выбирать не приходилось.
— Веди, — сказал Максим.
Человечек оказался грузным мужчиной в кожаном пальто, с лицом без эмоций. Встретились на заброшенной стройке. Он посмотрел золото, молча кивнул, назвал цену — пятьсот тысяч долларов за всё. Половину сразу, половину после реализации. Договорились на завтра: приехать к нему на дачу в пригороде Керчи, передать товар, получить задаток.
Всю ночь Вера не спала. Максим, наоборот, храпел на раскладушке, положив рюкзак под голову.
На следующее утро они поехали на такси к даче. Адрес оказался в садоводстве «Ромашка» — такое же нагромождение будок и теплиц. Когда они вышли из машины, издалека уже был виден чёрный столб дыма.
Дача горела. Открытым пламенем, весело, с треском. Пожарная машина заливала соседние участки, но сама дача превратилась в головешку. Хозяин в кожаном пальто стоял в стороне с белым лицом и курил.
— Где золото? — спросил Максим, подбегая.
— Внутри было, — прохрипел перекупщик. . Я его вчера привёз. Сегодня утром — то ли проводка замкнула, то ли специально... Я не знаю. Всё сгорело. Золото расплавилось, если вообще не украли до пожара.
Вера села прямо на землю. Ей казалось, что это сон. Максим начал орать, хватать мужика за грудки, но тут же получил в нос от здоровенных охранников перекупщика. Кровь, крики, сирены.
Следователи долго составляли протокол. Выяснить ничего не удалось. Золото исчезло — то ли сгорело, то ли его вынесли заранее, а поджог инсценировали. Вера и Максим остались с пустыми руками, с долгами за членство в садоводстве, без бабки, без денег.
Они уехали в Турцию на попутках и дешёвых автобусах Вера бросила работу, Максим находился под подпиской о невыезде из Турции (которую он, кстати, нарушил, сбежав в Керчь). Оба стали нелегалами.
Амасья встретила их жарой и запахом фимиама. Они поселились в ночлежке у вокзала, а потом перебрались прямо к музею Митридата. Тот самый музей, с которого всё началось.
Теперь они сидят на ступеньках у входа. Вера — в выцветшей кофте, с протянутой рукой. Максим — рядом, иногда просыпается и бормочет что-то про скифов. Туристы кидают им монеты. Иногда кто-то из немцев или японцев спрашивает, что случилось. Вера коротко отвечает:
— Хотели найти сокровища, а нашли только проблемы.
А Максим иногда смотрит на саркофаг, который виднеется в дверях музея, и тихо плачет. Ему снова хочется лечь туда, уснуть и увидеть царя Митридата. Но музей теперь для него закрыт. Смотритель Омер узнаёт их и каждый раз грозит вызвать полицию.
Однажды вечером к ним подошёл местный мальчишка, продавец воды. Спросил:
— Вы те самые, что спали в саркофаге?
Максим кивнул.
— Дядя, а правда, что царь во сне золото показал?
Максим хотел сказать «правда», но осекся. Вместо этого он посмотрел на Веру. Та пожала плечами.
— Не ходите в музеи в нетрезвом состоянии, — сказал Максим мальчишке. — И сны свои проверяйте. А лучше — вообще не ходите.
Мальчишка не понял, пожал плечами и убежал.
Вера усмехнулась. Достала из кармана последнюю турецкую лиру, купила две булочки с сыром. Они разделили их молча.
А музей Митридата закрылся на ночь. Смотритель Омер выключил свет, запер дверь и пошёл пить чай в свою подсобку, думая о том, что за двадцать лет работы он видел всякое, но чтобы кладоискатели возвращались просить милостыню — такое впервые.
Конец.