Опыт философического естествоиспытания, предпринятый от скуки и легкого обморожения
Друзья мои, спешу поделиться наблюдением. Оно разрывает мое чуткое сердце натуралиста-любителя на мелкие, слегка подтаявшие кусочки.
Я пишу эти строки, кутаясь в плед. В квартире всего плюс двадцать два градуса по Цельсию. От одной мысли об этой температуре мой объект исследования — если бы он был здесь — немедленно бы скончался в страшных корчах. Превратился бы в микроскопическую лужицу белкового супа.
Речь пойдет о создании, чье имя звучит как название дешевого коктейля в привокзальном баре. Но чья судьба достойна пера Гомера и чернил Достоевского. А именно — Mesenchytraeus solifugus. Или попросту — Ледяной Червь.
Я понимаю ваше скептическое выражение лица. Вы ждали рассказа о чем-то величественном? О тиграх, чей шаг упруг, или о китах, чей вздох подобен органу?
Увы.
Мое сердце всегда откликалось на зов несправедливо обиженных и эстетически спорных.
А что может быть обиднее участи ледяного червя?
Вся его жизнь — баланс на грани. Чуть теплее — и он уже не «еще живой леденец». Он — «биологически активная проталина».
Давайте познакомимся с фигурантом.
Представьте себе отрезок самой обыкновенной серой нитки. Длиной в сантиметр или чуть более. Ее вынули из игольного ушка и окунули в чернила цвета антрацита. Затем этой нитке придали некое подобие аристократической вялости и бросили в стакан с колотым льдом.
Всё. Портрет готов.
Ледяной червь — это Дон Кихот мира беспозвоночных. Только вместо ветряных мельниц он сражается с тепловой смертью. И, надо признать, проигрывает эту битву с пугающей регулярностью.
Стоит вам взять его в руку, как червь вдруг осознает всю тщету бытия. Он буквально расползается на молекулы.
(О, не делайте этого! Ваше человеческое тепло — это крематорий для его нежной души!)
В научной литературе это сухо называют «денатурацией белка при превышении температурного порога в 5°C».
Я же называю это «спонтанным актом биологического нигилизма».
И вот тут мы подходим к самой трагической, щемящей ноте нашей застольной песни. Ледяной червь находится на грани исчезновения.
Это не фигура речи, не истерика Греты Тунберг и не сюжет для вечернего выпуска новостей, после которого вы спокойно доедите котлету.
Это математика.
Экологическая ниша этого существа узка, как прорезь в почтовом ящике. Его поместье — прибрежные ледники Северной Америки, от Аляски до Британской Колумбии.
Днем он прячется в толще фирна, чтобы не превратиться в пар. Солнце — его главный враг и тиран.
Ночью выползает на поверхность снега, чтобы поужинать.
Чем?
Представьте, что вы можете есть только то, что вмерзло в стенку вашей морозильной камеры с советских времен. И чтобы добыть ужин, вам нужно грызть лед деснами.
Вот и он пасется на водорослях, вмороженных в лед эпохи плейстоцена, да на пыльце, принесенной ветром во времена Джеронимо.
Так вот, ледники тают.
Я знаю, это звучит банально, как припев надоевшей поп-песни. Но для ледяного червя таяние ледника — это не «глобальное изменение климата». Это апокалипсис в отдельно взятом жилом массиве.
Его дом не просто дает трещину. Он превращается в воду. А червь, как мы помним, в воде при плюсовой температуре не живет. Он в ней гибнет с отвращением.
Вы спросите: «Дорогой рассказчик, не слишком ли много чести для какой-то скользкой нитки?»
Я отвечу вопросом на вопрос. Это единственный честный способ вести диалог о бессмысленности бытия: «А знаете ли вы, почему он черный?»
Наука (в лице суровых бородатых гляциологов) утверждает: темный пигмент помогает червю поглощать мизерное тепло. Это нужно для поддержания жизни в условиях, где любой нормальный организм впадает в анабиоз и видит сны.
О чем могут быть сны ледяного червя? О горячем супе? Нет, горячее для него — смерть. Скорее, ему снится лед чуть иной, нездешней структуры. Лед, которого никогда не касалось солнце.
Я же, как человек с превосходно развитым чувством прекрасного и склонностью к излишнему символизму, вижу иное.
Черный цвет — это траур. Изначальный, врожденный, генетически закрепленный траур.
Ледяной червь родился, уже надев похоронный костюм по самому себе.
Он словно всё знал наперед. Знал, что его существование — это титаническая борьба микроскопического комочка слизи с безжалостной энтропией вселенной. Знал, что его личный Ренессанс — ночные вылазки за микроскопической порцией хлореллы — всегда будет омрачен близостью бездны. Бездны в виде лужи талой воды.
И когда он ползет, едва заметно изгибаясь, по склону ледника, он не просто перемещается в пространстве. Он пишет черным по белому древнюю эпитафию. Человечество, занятое лайками в социальных сетях, прочесть ее не в силах.
Надпись гласит: «Здесь был я. И меня больше нет. Потому что у вас +1,5 °C сверх нормы».
Опишу же вам, любезный читатель, нравы этого общества. Живет ледяной червь в условиях перманентной ипохондрии. Он убежденный интроверт. Его социальные контакты сводятся к вялому переплетению тел в толще льда в брачный период. Период этот наступает так редко и выглядит так аскетично, что даже самый дотошный вуайерист-биолог заскучал бы на второй минуте наблюдения.
Питание его скудно, но изысканно. Он гурман отрицательных температур. Ему не нужны просто водоросли. Ему подавай криофильные диатомеи, выдержанные в леднике не менее трех тысяч лет.
Это аристократ, который никогда не согласится на концентрат из супермаркета.
И вот эта аристократическая утонченность его и губит.
Вместо того чтобы эволюционировать во что-то более практичное — скажем, в таракана, способного жрать обои и ядерные отходы, — он предпочел специализацию. Путь узкого профиля.
Теперь, когда его ледяной гастрономический бутик закрывается из-за жары, он даже не пытается переехать в холодильник к соседу.
Гордость.
Или отсутствие конечностей для транспортировки. Сложно сказать.
Я сижу в тепле, пью горячий чай и пишу о том, как ледяной червь гибнет от тепла.
Это ли не высшая форма иронии?
Наши пальцы, стучащие по клавиатуре, выделяют ровно столько энергии, сколько нужно, чтобы обратить в небытие целую колонию этих удивительных созданий.
Исчезнет ли ледяной червь навсегда?
Скорее всего, да.
Наука зафиксирует это сухо: «Вид вымер по причине сокращения ареала обитания».
И никто не напишет в некрологе, что мир потерял единственное существо, которое жило по строгому принципу «Тепло — смерть, холод — жизнь». И было в этом своем принципе абсолютно последовательно.
Ледяной червь оставляет после себя больше вопросов, чем ответов. Вопросов, застывших в вечной мерзлоте нашей совести.
Почему мы так печемся о сохранении панд, этих харизматичных увальней, и не замечаем трагедию черной ниточки, корчащейся в талой луже?
Только ли потому, что червя неудобно печатать на футболках и кружках благотворительных фондов?
Или потому, что в его взгляде — а он у него есть, я уверен — мы видим отражение собственной уязвимости?
Ведь человек, по сути, тот же ледяной червь. Мы тоже балансируем в узком диапазоне температур, прихотливы в еде и глубоко убеждены, что наш личный ледник будет стоять вечно.
Но стоит лишь немного измениться климату — не погоде за окном, а климату души — и мы с тем же тихим, беззвучным ужасом начинаем расползаться по швам.
А червь?
Червь просто жил во льду. И не просил ничего, кроме минус одного градуса по Цельсию и щепотки доисторической пыльцы.
И если однажды, гуляя летом в горах, вы увидите на леднике странное черное пятнышко — знайте: возможно, это последний в мире аристократ. Он в последний раз пришел в свой ресторан, где из меню остался только медленный, неумолимый распад материи.
P.S. Если вам вдруг придет в голову спасать ледяных червей, перевозя их в домашний морозильник, — не надо.
Они там просто умрут. Умрут от оскорбления эстетического чувства.
Лед должен быть диким, древним и пахнуть ветром. А ваша морозилка пахнет пельменями.
Слишком большая разница для существа с таким тонким душевным строем.
Подписывайтесь на мой канал в Дзене:
Делитесь этой статьёй, обсуждайте в комментариях и ставьте лайки, если неравнодушны к судьбам ледяных аристократов и их странных философов-натуралистов!