Начинаю читать незнакомого автора, у которого, подозреваю не было вдохновения писать. Что значит у меня «вдохновение»? – Двигатель в виде подсознательного идеала автора. Если двигатель – замысел сознания, я применю слово «возбуждение» (вообще, если честно, это слово у меня не устоялось). – Теперь почему подозреваю? – Потому что вдохновение встречается до слёз редко. – С какой стати у этого – встречу? В таких случаях у меня принято читать и писать статью синхронно. Если вещь окажется дрянь, а я только читал, то где стимул о дряни ещё и писать начинать? А так – дрянь, а отзыв готов автоматически. Плюс такого подхода ещё в том, что я пишу и вслушиваюсь в себя: нет ли где какой у разбираемого недопонятности, странности. Они мне сигнализируют о наличии всё же подсознательного идеала. Ни малейшего не пропущу.
В «Амнезии» (2020) Якушко я насторожился в таком месте:
«…и подивился тому, как выросла берёзка, которую он совсем ещё маленьким помогал сажать своей бабушке. Дерево стало уже выше дома. Когда это случилось?»
Этого не может быть: «подивился».
Я совсем маленьким посадил клён под окном старшего товарища из нашего двора. Максимум он рос при мне 3 года, минимум год. Я не помню. Потом меня увезли из этого города, и больше я никогда там не был. Так мне мерещится теперь, что я за ним наблюдал. Он же мой!
Или это началась амнезия у Ильи Архиповича?
Через несколько строк началась игра автора с читателем. Автор намекает, что что-то знает, но не ставит в курс читателя.
«…ответила Маша, оборвала себя на полуслове, взяла с тарелки хлебную корочку и нерешительно положила её обратно».
В чём дело?
Буквально со следующей строки:
«Что-то кольнуло Илью Архиповича в подсознании…».
В чём тут дело?
Я за что не люблю детективщину? За наглое манипулирование вниманием читателя, уводя его от преступника. Тут мне подбрасывают, наоборот, веер неизвестностей. – Вот у Маши в глазах слезинка. С чего?
Зачем-то неуклюже вводится мама девушек, Маши и Нины:
«Скажи лучше, как наша мама Лена? Как обычно, с утра на работу убежала?»
Что за нелепый вопрос? И кто это при слове мама приводит имя этой мамы? Или она не мама на самом деле?
Читатель многократно сбит с толку.
Образ автора демонстрируется как очень плохо ориентирующийся в технике человек, в чём спец Илья Архипович. Так. Обозначено, что он отец девушек и Лена его жена. – Предыдущее недоумение моё кричит. – Потерпим? – Потерпим.
Новая странность: отец во внутреннем монологе назвал юмором называние Машей юбилеем 18-тилетие Нины. Как это можно назвать юмором? И далее мутно сказано от автора о какой-то проблеме с юмором в семье.
(Этак я запутаюсь в недопонятностях…)
А вот и волна страха прокатилась по всему моему телу (давно такого не испытывал). – Что такое? Во время застолья по поводу 18-летия Нины исчезла жена во время тоста Ильи Архиповича за жену.
(Круто автор манипулирует читателем. Если он давит на интересность, то она для меня признак чтива.)
Нина говорит папе: «…мамы уж двенадцать лет как нету с нами. Мне тридцать сегодня, не восемнадцать, а тридцать. Пойми же ты, посмотри на меня внимательно, посмотри в зеркало. Мамы нет…».
Объясняются нелепости «как наша мама Лена?» и «юбилей». А такая странность, как технические расчёты человека с амнезией и не увольняемого, наверно, объясняется заявленным образом автора как очень плохо ориентирующегося в технике человека. Он не понимает, что такого не может быть.
Первое есть то, что я называю ненавистной детективщиной.
И. Он посчитал услышанное шуткой.
А я прочтённое – чтивом.
Хм. Неприятно.
Может, это исключение? А ну – другой рассказ.
*
«Пройдёт» (2020). – Берём тот же приём письма – параллельно с чтением.
Тут тоже очень скоро меня ждала странность. Егоров, нечаянно услышав телефонное признание в любви вызывающе некрасивой девушки к кому-то, задался вопросом: «…если бы она позвонила с этими словами мне, ощутил бы я себя счастливым?»
По-моему, надуманность. Не может быть, чтоб кто-то мог задаться таким вопросом.
Это или писательский ляп, или я пока не знаю, что. (Что: опять начинается детективное оболванивание читателя?)
Так и есть. Следом Егоров «не заметил, как пролетел свою остановку, и теперь двигался через какой-то двор. Где он был последние пару минут, оставалось неясным». Пару минут не могла длиться такая короткая мысль. – Что с пространством и временем?
Далее предъявлены признаки «безвременья», ощущаемые Егоровым.
(Не фига себе! – Интересность, признак не глубокой вещи.)
А дальше – ничего. Заинтриговал и бросил.
Автор, наверно, думает: но ведь заинтриговал же!
Он и представить, наверно, не может, что есть люди (или это нелюди?), которые шарахаются от завязывающейся сюжетной интересности.
Плёхо, братцы.
Но самое страшное – другое.
Рассказу есть посвящение: Ане, в память о грусти.
То есть автор понимает, что достаточно пустодушные субъекты интересуются чтивом. И что, вот, он их интерес обслуживает. Оболванивает дальше. Обусловлено спросом, рынком. Необходимостью зарабатывать. И это грустно и, может, пострашнее грусти Ани, и потому способно её приободрить.
17 января 2023 г.
