Пасха в тот «боевой восемнадцатый год» праздновалась 22 апреля. Или 5 мая новым стилем, незадолго до этого введенным. Еще одна Пасха в трудное и смутное время.
Коли в землю солдаты всадили — штык,
Коли красною тряпкой затмили — Лик,
Коли Бог под ударами — глух и нем,
Коль на Пасху народ не пустили в Кремль —
Надо бражникам старым засесть за холст,
Рыбам — петь, бабам — умствовать, птицам — ползть,
Конь на всаднике должен скакать верхом,
Новорожденных надо поить вином.
Реки — жечь, мертвецов выносить — в окно,
Солнце красное в полночь всходить должно…
Так писала Марина Цветаева в Светлый Вторник 1918 года.
За четыре дня перед Пасхой, новая власть отмечала свой праздник, День солидарности трудящихся — Первомай. Выпадал он на Страстную Среду, в которую поминается предательство Иуды, — Первомай тут же прозвали «Иудиной пасхой».
Кремль к новому государственному празднику наскоро подбелили и подштукатурили, развесили кумачовые транспаранты. Одним затянули образ святителя Николая на Никольских воротах («Коли красною тряпкой затмили — Лик…»). Первого мая материя сама собой разорвалась — и икона снова стала видна. Это было воспринято как чудо.
Верующих в Кремль, впрочем, пускали, но не так, как в прежние годы. Москва стала столицей, в Кремле теперь находилось правительство. Но колокола на кремлевских соборах звонили. Уже на следующую Пасху никакого колокольного звона в Кремле не будет.
В Петрограде Пасха праздновалась свободней. Хотя здесь сильнее, чем в Москве, ощущалось военное время. На юге шли бои между формированиями Красной армии и Добровольческой армии; австрийские и германские войска заняли Украину, румынские — Бессарабию, во Владивостоке высадился японский десант.
Не хватало еды. «Надо знать: в городе абсолютный голод», — писала в апреле 1918 года Зинаида Гиппиус. К Первомаю по продовольственным карточкам первой категории выдавались одна сайка и половина селедки.
И тем не менее такого подъема и в пост, и в пасхальные дни в городе никогда прежде не было.
«Лавра в Великий пост, Страстную неделю наполнилась народом в большей степени, чем в былое время», — писал Патриарху Тихону митрополит Петроградский Вениамин. И во многом это было заслугой митрополита. Владыка Вениамин любил богослужения, служил радостно и благоговейно. «Его не остановить — он 24 часа в сутки будет служить», — в шутку говорили о нем. Голодные, измотанные и растерянные петербуржцы потянулись в Лавру.
Пасхальную службу митрополит совершил в Троицком соборе. В Светлый Четверг, 26 апреля (9 мая), по его благословению, впервые в истории города прошел детский крестный ход. Тысячи детей и подростков прошли от Казанского собора в Лавру. Это тоже будет в последний раз. На следующий год новая власть, окрепнув, уже возьмется за Церковь… А через четыре года расправится и с самим митрополитом.
Думал ли владыка в те пасхальные дни о судьбах России, о том, за что мог быть возложен на нее этот новый крест? Наверняка думал. Но не делился этими мыслями. Не вел дневника, да и переписка его в те годы была в основном деловой. Он сознательно избегал каких-либо суждений о новой власти и ее действиях, чтобы не подставлять под удар свою паству. Хотя и это, в итоге, не поможет…
Но в своем пасхальном обращении он все же выразит свое отношение — и к новой власти, и к ее богоборчеству. И имеющие уши — услышат.
«Пусть миродержатели тьмы века сего не слагают оружия, — говорил с амвона владыка, — но усиленно и дерзко борются с жизнию и светом… Пусть пытаются расставлять свои сети и уловлять в них новые жертвы… Пусть даже может показаться в иные минуты, что мрак снова облегает землю и князь мира сего готов торжествовать победу».
Голос митрополита разносился под сводами Троицкого собора. Да, именно так всё тогда казалось. Что пришла власть тьмы, что на престол воссел Зверь, что все перевернулось. «Конь на всаднике должен скакать верхом, новорожденных надо поить вином»…
«Но... — владыка сделал короткую паузу, — вот среди мрака пасхальной полуночи раздается удар церковного колокола, звук его торжественно пронесся в воздухе и глубоко проник в сердца христианские. Давящей тьмы ночи как будто не бывало. Все исчезло в одном бесконечно радостном возглашении: Христос воскресе!»
«Воистину воскресе!» — грянул храм. И давящая тьма исторической ночи теряла свою силу; жизнь снова становилась жизнью; свет сиял, и тьма не могла поглотить его.