Накануне возвращения мужа из командировки Юле приснился странный сон. Андрей вошёл в их квартиру с чёрной кошкой на руках. Кошка шипела, вырывалась, царапалась, а он ласково прижимал её к груди.
Юля кричала, что у неё аллергия, что в доме никаким животным не место, пыталась выгнать кошку за дверь. Но в какой‑то момент сама реальность будто сломалась: Андрей вдруг вытянулся, потемнел, и вместо мужа перед ней на ковре уже сидел такой же чёрный кот — с его зелёными глазами.
Проснувшись, Юля долго лежала с колотящимся сердцем и не знала, что думать.
— Может, это твоя аллергия так на мозг действует? — предположила Катя, когда Юля третий раз за день пересказала ей сон.
Вообще‑то Юля была женщиной образованной: читала много, интересовалась искусством, разбиралась в истории, и обычно относилась к приметам с иронией. Но сейчас всё было иначе. Сон засел занозой, тревога не отпускала.
— Кать, у меня сложная перекрёстная аллергия, — вздохнула Юля. — Да, её провоцирует и музейная пыль, и ракообразные, и даже корм для рыбок. Но объяснить ею чёрного кота в человеческом облике… как‑то слишком.
— Я не про кота, — отмахнулась подруга. — Ты просто слишком всё близко к сердцу принимаешь. Ты и так из‑за того, что у вас с Андреем пока нет ребёнка, переживаешь, а тут ещё эта работа в музее. Ты вымоталась. Тебе бы отдохнуть.
Катя уже не первый раз утверждала, что работа «тянет из Юли жизнь», но та и представить себе не могла другой реальности. Юля искренне любила их маленький старый город и музей, который давно стал её вторым домом. Каждый экспонат — книга, картина, скульптура, монета — был почти что родным.
Взять хотя бы ту самую картину, на которой мальчик помогает отцу‑дровосеку в зимнем лесу. На первый взгляд — ничего особенного. Но тонкость психологического рисунка и бескрайний зимний пейзаж делали работу малоизвестного художника по‑настоящему уникальной. С какой любовью отец украдкой смотрел на сына! И какой восторг светился в глазах мальчишки — от того, что в свои пять или шесть лет он уже «настоящий мужчина», помощник.
Картина называлась «Зима нам нипочём» — и было ясно, что дело не только во времени года.
Ради одной этой картины Юля не ушла бы из музея ни за какие деньги. Иногда она останавливалась перед полотном и ловила себя на мечте: вот бы и у неё был такой же плотный кареглазый сын, копия Андрея — широкоплечего, темноволосого. Да, если бы Юля когда‑нибудь и решилась взять паузу в работе, причиной мог стать только декрет. Но уходить «просто так», из‑за аллергии, которая и правда забирала силы, она не хотела.
Она так и сказала Кате. Та, стройная невысокая блондинка с платиновыми волосами, прозрачными голубыми глазами и задорным вздёрнутым носом, презрительно надула губы и выпятила вперёд тяжеловатый подбородок. Одновременно в «атаку» пошла и её заметная для такой хрупкой фигуры грудь — казалось, они с подбородком действуют слаженно, по заранее согласованному плану. Глаза при этом оставались равнодушными, почти пустыми.
Голос тоже не участвовал в спектакле — слишком высокий для тридцатилетней женщины, он звучал немного кукольно.
— Юль, это всего лишь городской музей, — протянула Катя. — Ты, по‑моему, переоцениваешь значимость своей «миссии». Может, Андрею стоит уделять побольше внимания? Я вот тоже когда‑то бегала вокруг работы, как сумасшедшая. В итоге проснулась одна, с ребёнком. Впрочем, ты и сама всё знаешь.
Катя два года как развелась и осталась с пятилетней Ксюшей. Муж исправно платил алименты, но девочке катастрофически не хватало отца. Юля знала: дело было не в трудоголизме. Просто у Кати закрутился роман с симпатичным поэтом из столицы. Тот обещал горы золотые, а подруга заявила мужу, что они «слишком разные». Потом поэт тихо растворился в московском тумане, а «разные» так и остались порознь.
История до банальности простая, и Юля не видела смысла ворошить её снова. Однажды она по наивности попыталась мягко напомнить Кате, что причиной разрыва всё‑таки стала измена. В ответ подруга назвала её «злой сплетницей» и убеждала, что ничего не было, а остальное — выдумки завистников.
С тех пор Юля решила: у каждого — своя версия событий, и не всегда кто‑то готов услышать правду.
Так что Юля предпочла больше не вспоминать подробности тех жарких встреч, которыми когда‑то делилась с ней Катя.
— Кать, я подумаю, но пока не готова к такому решению, — спокойно ответила она.
Катерина презрительно фыркнула. Категоричность была её фирменной чертой: если кто‑то не разделял её взгляд, вежливость быстро заканчивалась.
— Смотри сама, — бросила она напоследок. — Так недолго и самой превратиться в музейный экспонат. Встанешь где‑нибудь у витрины — и никто не заметит.
Когда дверь за подругой закрылась, Юля подошла к старинному зеркалу в деревянной раме и внимательно посмотрела на своё отражение. Нет, музейной ценностью она себя не ощущала. Из зеркала глядела круглолица, румяная молодая женщина с серьёзными серыми глазами. Кудрявые русые волосы выбивались из хвоста, который она наскоро собрала перед сменой.
Черты лица, может быть, были немного мелковаты, губы — узковаты, но в этой мягкости и несуетной простоте было своё изящество. Ничего броского, никакой театральной эффектности — всё ровно, спокойно, гармонично. Средний рост, аккуратная фигура, ни лишнего, ни недостатка.
Иногда Юля жалела, что в её внешности не хватает «перчинки». Но свекровь, которая относилась к ней тепло, всегда говорила, что Юля станет замечательной, ровной и надёжной матерью для будущих внуков. «Дети — не подиум, им стабильно тёплая мама важнее», — любила повторять Галина Анатольевна.
В тот день, когда должен был вернуться Андрей, Юля решила помочь свекрови накрыть на стол. Отпросилась с работы чуть раньше, по дороге прикидывая меню и стараясь заглушить тревогу от ночного сна.
Но, как она ни спешила, к её приходу Галина Анатольевна уже почти всё сделала. В духовке разогревалось основное блюдо, из холодильника перекочёвывали на стол миски с салатами. Оставалось только красиво сервировать — как любил Андрей.
Свекровь, крепко сложенная брюнетка с внимательными карими глазами, двигалась по кухне уверенно и быстро. Стоило на неё взглянуть, чтобы понять, в кого Андрей пошёл.
— Галина Анатольевна! — Юля, запыхавшись, сняла пальто. — Вы уже всё приготовили, а я так торопилась… Андрюша звонил? В каком настроении наш барин едет?
Она часто так его называла — в шутку, но с долей правды. Андрей любил подчёркивать, что без его зарплаты они сидели бы «на макаронах и воде». Отсюда вытекало, что весь дом должен внимательно слушать его указания. Правда, «режим барина» быстро надоедал, и спектакль сворачивался до следующего удобного случая.
— Звонил, — с довольной ноткой в голосе ответила Галина Анатольевна. — Сказал, что выехал пораньше. Вот я и решила, чтобы всё было готово. Не волнуйся, в хорошем он настроении. Доволен.
На столе уже красовались блюда, которые они с Юлей вчера готовили вместе. Андрей не терпел задержек: к его приходу стол должен быть накрыт так, чтобы хозяину оставалось только сесть и взять приборы.
— Ой, как хорошо! — Юля искренне обрадовалась. — А то я до него дозвониться не могла, думала, опять не в духе… Вы же знаете, я хотела поговорить с ним насчёт обследования.
Андрей был вспыльчив. Стоило чему‑то идти не по плану, как он срывался, и Юля не раз слышала, что дети — «исключительно её забота». Он не собирался обследоваться, а тем более платить за ЭКО. «У тебя проблемы — ты и выкручивайся» — эту фразу Юля запомнила надолго. Спорить она не стала: знала, что после вспышки он быстро остывает. Юля решила дождаться момента, когда Андрей будет в хорошем расположении духа, и ещё раз аккуратно поднять тему.
Оставалось надеяться, что командировка прошла удачно и настроение у него действительно будет лучше, чем до отъезда.
— Вот и Андрюша, — радостно сказала Галина Анатольевна, услышав ключ в замке, и поспешила в коридор встречать сына.
Сын был её гордостью и опорой, и в этой безоглядной любви мало кто мог с ней сравниться. Юля не стала вмешиваться и отбирать у свекрови «право первой встречи». Она лишь пригладила волосы, глубоко вдохнула и мысленно попросила, чтобы вечер прошёл спокойно.
Юля и не подумала бы идти в коридор, если бы не услышала низкий грудной женский голос. Какая‑то незнакомка с акцентом произнесла приветствие — получилось что‑то вроде «здравствуйте», только смазанно, по‑иностранному.
Андрей никогда не приводил гостей без предупреждения. Юля на секунду замерла: кто это может быть и почему он её не поставил в известность?
Она постаралась сохранить спокойное лицо. Мало ли какой форс‑мажор.
— Андрюш, у нас гости, — первой не выдержала Галина Анатольевна.
Юля увидела высокую смуглую женщину с гладко зачёсанными тёмными волосами и крупными чертами лица. Андрей стоял рядом и смотрел на Юлю так, будто ничего необычного не происходило.
— Познакомься, это Изабелла, — сказал он. — Она по‑русски почти не понимает. Освободи ей мой кабинет, она поживёт у нас.
Кабинет мужа в его отсутствие Юля использовала для себя: писала статьи, готовила экскурсии, разбирала каталоги. Теперь Андрей произнёс это «освободи» так, словно речь шла о перестановке стула.
Юля поискала глазами поддержку у свекрови. Но Галина Анатольевна так и застыла с приоткрытым ртом и, кажется, сейчас была не помощницей, а такой же ошарашенной сторонней наблюдательницей.
— То есть… — Юля не стала скрывать возмущения. — Ты хочешь сказать, эта твоя Изабелла остановится у нас на несколько дней?
— Почему на несколько? — раздражённо отозвался Андрей. — Я так сказал? Ты, как обычно, додумываешь за всех. Изабелла будет жить с нами долго. Пока не знаю, сколько. Придётся привыкнуть.
Говорил он ровно, почти без эмоций. Было видно, что эту речь он репетировал заранее, отводя глаза и делая вид, будто речь о чём‑то само собой разумеющемся.
— Сынок, да как же так? — вмешалась Галина Анатольевна, чувствуя, что Юля на грани. — Ты привозишь в дом молодую женщину, как снег на голову. Разве женатые мужчины так себя ведут? Ей негде жить?
— А она тебе вообще кто? — добавила она уже тише.
Изабелла улыбалась и, кажется, почти ничего не понимала. Она быстро щебетала на итальянском, беспомощно переводя взгляд с одного лица на другое.
— Мам, ну не начинай, а? — поморщился Андрей. — Изабелла просто поживёт у нас какое‑то время. Может, несколько месяцев, может, дольше. Потом найдёт квартиру и съедет. Что тут такого? Она здесь никого не знает, я не могу её просто бросить в чужой стране.
Кем именно она ему приходится, Андрей так и не объяснил.
— Так это твоя коллега? — торопливо подхватила Галина Анатольевна, явно пытаясь найти хоть какое‑то объяснение. Потом повернулась к Юле, виновато улыбаясь: — Юленька, не волнуйся. У них ничего нет. Правда же?
Юле вдруг стало её жалко. Свекровь разрывалась между желанием не портить отношения с сыном и пониманием, что тот только что притащил в дом неизвестную молодую женщину и намерен поселить её «на неопределённый срок».
— Нет, я не согласна, — чётко произнесла Юля. — На то, чтобы эта твоя… Забелла жила здесь. Делай что хочешь, но завтра её в этой квартире быть не должно. Понятно? Не надо играть со мной в гарем. Ты у нас не султан.
Андрей нахмурился — это никогда не сулило ничего хорошего. Но прежде чем он успел ответить, Галина Анатольевна подхватила иностранку под руку и повела её в гостиную, включив свой лучший «хозяйский режим».
Зная, что Изабелла не понимает русского, свекровь тем не менее принялась восторженно рассказывать, какие блюда приготовила, уверяя гостью, что Россия ей понравится. Та только хлопала глазами и косилась на Андрея, а перед ней уже ставили тарелку и накладывали салат. Оставалось только послушно есть.
— Надо переодеться, устал от этого костюма, — пробурчал Андрей и прошёл мимо Юли в их спальню.
продолжение