У меня была дача недалеко от аэропорта Кольцово (Екатеринбург). Не в лесу, не у пруда, а прямо под крылом уходящих на посадку самолетов. Главной «достопримечательностью» нашего садового товарищества была дорога, что тянулась вдоль бетонной ленты взлетной полосы. Я знал расписание лучше любого диспетчера: по гулу турбин я угадывал, кто заходит на глиссаду — «кукурузник», «тушка» или иностранный «боинг».
Именно там, на этой пыльной обочине, я видел своими глазами, как уходила эпоха. Переход с советской техники на западную проходил не на бумаге, а в живом небе и на земле. Сначала «иномарки» были редкостью, диковинкой, а потом вдруг стало понятно: старики уходят навсегда.
Самое яркое и горькое воспоминание случилось в июне 2013 года. Солнце уже припекало по-летнему, когда по слухам (а в Кольцово слухи разносятся быстрее радиоволн) я узнал, что сегодня состоится финальное прощание. Я схватил фотоаппарат Никон Д700 с телевиком, который никогда не расставался со мной — и пошел на свою смотровую площадку.
На дальней стоянке, куда обычно загоняют технику на списание, выстроилась целая эскадрилья призраков: гордый Ил-86, обаятельный «решётчатый» Ту-154 Б-2, новенький с виду Ан-26 и... Ту-154М. Все они носили ливрею «Уральских авиалиний», но краска на них в тот день казалась уже историей.
Больнее всего мне резануло сердце за Ту-154М. Этого «лебедя» выпустили совсем недавно. Я знал, что его двигатели поставили на западный лад, внутри полностью перешили салон под стандарты «Шереметьево» — хоть сейчас на трансатлантические рейсы. Но бюрократическая машина или экономика решили иначе. «Почему?» — вертелось на языке, пока я щелкал затвором. Стояла идеальная машина, готовая летать, но ей вынесли приговор: «пилить».
Я снимал все. Каждый блик на заклепках, каждую трещину в асфальте под шасси. Пусть эти кадры останутся для истории. Пусть потомки знают, как выглядела гордость советской гражданской авиации, когда ей перерезали струны управления.
Но есть один снимок, который я никогда не отдам в архив и не поставлю на коммерческую продажу. Я назвал его «Кабриолет на взлете».
…В какой-то момент я обогнул груду металла. Рядом стоял Ту-154. У него уже была срезана верхняя часть фюзеляжа. Срезана аккуратно, как консервная банка. Небо над Кольцово было синим, без единого облака, и оно заливало салон, где еще пахло керосином и кожей кресел. Но самое странное было в силуэте. Если встать под определенным углом, кажется, что самолет не брошен и не уничтожен.
Кажется, что он делает боевой разворот. Нос задиристо задран вверх, плоскость крыла напряжена, как струна. Ему срезало крышу, но он все еще пытается оторваться от бетонной хватки земли. Он хочет взлететь. Он готов оттолкнуться шасси и уйти в ту самую голубизну, что сияет у него над «головой». Но что-то невидимое, тяжелое, как свинцовая плита, держит его. Держит не физика, а время.
В этом кадре есть и трагедия, и невероятная гордость. Даже распиленный, без крыши, под когтями автогена, «Тушка» сохранил осанку летящего самолета. Словно сама конструкция не верит, что все кончено.
Сейчас, когда я открываю старую папку с фотографиями, я слышу тот звук лета 2013-го. Тишину. Авиация без авиации — самое грустное зрелище на свете. Но я рад, что успел. Успел сказать им «прощай» с камерой в руках у края бетонки, там, где когда-то начиналась моя дорога домой.