В петербургских салонах середины века поговаривали, что Фёдор Петрович, глава академии и кавалер наивысшего из российских орденов, рос в неге остзейского дворянского дома, под крылом именитого дяди, при наставниках и гувернёрах.
А ведь если бы салонные дамы знали, с чего этот граф начинал, веера полетели бы у них на паркет. Потому что начинал он с того, что в одиннадцать лет сидел в дядиной квартире, забытый всеми, и читал подряд всё, что попадалось под руку. Учителей у мальчика не было совсем.
Биография Фёдора Петровича с первой же строки подаёт недобрые предзнаменования. Матушку его, Анну Доротею, урождённую Энгель, судьба забрала в сентябре 1797 года, ровно в тот день, когда мальчик появился на свет.
Отец, Пётр Иванович, инспектор петербургской и кронштадтской таможен, статский советник и член коммерц-коллегии, женился вторично на молодой особе, которую дети его никаким боком не интересовали.
В шесть лет мальчика сплавили в частный пансион немца Мейера, а когда в 1808 году не стало и отца, мачеха наотрез отказалась платить за пасынка хоть копейку. Тут-то и забрал сироту к себе дядя по матери, Фёдор Иванович Энгель, человек при чинах и в должности члена Государственного совета.
Дядя, по совести сказать, племянником тоже особо не занимался, зато в доме стояла большая, на несколько шкафов, библиотека. Вот с этой библиотекой и остался один на один одиннадцатилетний Федя. С одиннадцати до пятнадцати лет у него не было ни одного учителя. Он сам выбирал книги, сам разбирал латынь, копался в астрономических таблицах, половины которых не понимал, но которые упорно перечитывал (а вечерами просил у дядиного лакея свечку подлиннее, потому что казённый огарок, выданный ему на ночь, сгорал слишком быстро).
Позже академик Безобразов напишет о роде Литке точную фразу: дескать, одно только и достойно упоминания в этой генеалогии - упорная, через три поколения проходящая тяга к умственному труду. Эта самая тяга и спасла мальчика от того, что обыкновенно бывает с заброшенными сиротами в богатых домах.
А ещё спасла его старшая сестра. В 1810 году Наталья Петровна пошла под венец с офицером средиземноморской эскадры, капитаном второго ранга Иваном Саввичем Сульменевым, человеком породы редкой и в биографиях редко встречающейся. Зять впервые приехал к шурину в дядин дом, посидел с ним вечер, полистал его книги.
— Что же ты, Феденька, латынь зубришь, а навигацию забыл? — спросил он, отложив том астрономии и хитро прищурившись.
Мальчик потупился и молчал.
— Ничего, ничего, я тебя сам выучу. Ты только скажи, в моряки пойдёшь?
И всё было решено в один вечер. Много лет спустя Фёдор Петрович запишет в автобиографии слова, от которых что-то в груди ёкает:
«С самой первой минуты нашего знакомства он полюбил меня как сына, и я его как отца. Эти чувства, эти отношения не изменились в течение более сорока лет ни на одну минуту».
Поди ж ты, какие бывают встречи на белом свете.
Лето 1811 года Федя провёл на даче у сестры под Кронштадтом. Ходил по кораблям, нюхал смолу, слушал матросские байки и понял окончательно, что сухопутная жизнь не для него.
Сульменев нанял учителей, посадил шурина за математику и навигацию, а когда грянула война, решил действовать решительно. В прошении на имя императора капитан для верности приписал мальчишке два года, было ему пятнадцать, в бумаге значилось семнадцать. Писал Сульменев так:
«...обученный собственным иждивением наукам, принадлежащим до мореплавания, просит о принятии его в службу во флот».
Александр Павлович на прошении начертал кратко: «Гардемарином на одну кампанию».
Этой одной кампании оказалось достаточно, чтобы из Феди навсегда получился моряк.
В августе 1813 года галиот «Аглая» под командой Сульменева уже громыхал пушками под осаждённым Данцигом. Пятнадцатилетний гардемарин носился на катере между галиотом и канонерскими лодками, передавая донесения под огнём французов.
Спустя полвека, сидя уже в академическом кресле, старый граф вспоминал эти недели с той особой стариковской бравадой, которая разом и умиляет, и выдаёт характер:
«Большой трусости, - писал Фёдор Петрович, - не чувствовал, да, сказать правду, и опасности большой не было. Ядра перелетали через головы и рикошетировали вблизи, не нанося вреда».
И тут же, прищурясь, добавлял, что флотилия их недосчиталась тогда четырёхсот душ. Вот такая «небольшая опасность», батенька. За данцигское дело юного Фёдора пожаловали орденом Святой Анны четвёртой степени и досрочно произвели в мичманы.
Дальше судьба покатилась под горку, в хорошем смысле. Весной 1816 года от Сульменева пришло в Свеаборг письмо, которое стало для Феди настоящим пропуском в большую жизнь.
«Я тебя запродал, - писал зять, - снаряжается на будущий год экспедиция в Камчатку под начальством В. М. Головнина, который по просьбе моей обещал взять тебя с собой».
Василия Михайловича Россия знала тогда как одного из лучших своих мореплавателей (того, что сидел в японском плену и оставил о пережитом крепкие мемуары). Когда наш мичман явился на «Камчатку» представляться, седой капитан оглядел его с головы до ног, нахмурил брови.
— Так это вы и есть Литке? - Головнин потеребил эполет. - Ну, посмотрим, что из вас сделает океан, молодой человек.
Фёдор только щёлкнул каблуками.
А кубрик «Камчатки» оказался для нашего мичмана таким, что у любого нынешнего историка закружилась бы голова. Тут был волонтёр Фёдор Матюшкин, лицейский товарищ Пушкина, и младший офицер Фердинанд Врангель, будущий полярник номер один, да ещё гардемарин Феопемт Лутковский.
Никто из них ещё ничего не сделал достойного, но все уже были в пути. Шлюп вышел из Кронштадта в августе семнадцатого и вернулся домой в сентябре девятнадцатого. Сам Литке потом обронит о тех двух годах коротко: мол, на берег сошёл с «Камчатки» уже «настоящим моряком школы Головнина».
И вот тут начинается самое удивительное. В 1821 году Головнин рекомендует своего питомца на должность начальника серьёзной научной экспедиции. Мальчику этому двадцать три года. Он никогда прежде не был в Арктике, не командовал даже шхуной, а ему поручают бриг в двести тонн, шестнадцать пушек, около сорока человек команды и задачу, от которой отказывались бывалые капитаны, описать берега Новой Земли.
Бриг так и назвали, «Новая Земля». Юный командир оказался хозяйственным. Литке велел освободить жилую палубу от груза, а вместо груза поставил две чугунные печи. Казалось бы, бытовой пустяк (мало ли, кому из начальников придёт в голову озаботиться, чтобы матросов не морозило в их же кубрике). Но именно эти две печки и уберегли команду от тех зимних бед, какими обыкновенно заканчивались тогдашние северные плавания.
А больше всего нахваливал Фёдор Петрович в своих бумагах самих матросов. Писал министру, что набирал исключительно из добровольцев, и таких добровольцев толпилось у трапа столько, что в случае любой убыли заменить выбывших было решительно не сложнее, чем достать носовой платок из кармана.
Инструкцию морской министр выдал Литке осторожную. Выйти из Архангельска не раньше середины июля, к берегам подходить только там, где льды позволят. Задача формулировалась так: «не подробное описание Новой Земли, но единственно обозрение на первый раз берегов оной».
Проще сказать, сходи, Фёдор Петрович, посмотри, жива ли она там, эта Новая Земля, и возвращайся целым.
Четыре раза ходил Литке к Новой Земле, в двадцать первом, двадцать втором, двадцать третьем и двадцать четвёртом годах. Льды не пускали, а туманы стояли стеной. Западный вход в пролив Маточкин Шар, который он искал три года, он так и не сумел найти, бриг дважды прошёл мимо него и не заметил.
В первом же плавании, в августе 1821-го, командир принял мыс Нассау за мыс Желания и в отчёте честно об этом потом написал. В навигационном смысле плавания эти вышли, прямо скажем, не блестящими.
Зато в августе 1823 года в Карских Воротах случилась неприятность. На полном ходу бриг с хрустом насадился на неведомую дотоле каменную отмель (позже командир назовёт её банкой Прокофьева, по имени штурмана). Руль развалило пополам, обшивку содрало, повредило киль.
Волны гвоздили судно о камни, мачты стонали в голос, и вот-вот должно было случиться непоправимое. Литке поднялся на полуют, оглядел ванты и обернулся к старшему помощнику.
— Топоры к мачтам, — приказал он, голос был ровный, без дрожи.
Боцман только перекрестился на ходу.
— Слушаюсь, ваше благородие!
Матросы с топорами уже готовы были кинуться рубить ванты, и тут-то сработал парадокс, в который бывалые моряки обыкновенно верить отказываются. Штормовая сила, гнавшая судно прямиком на дно, в последний момент его же и стащила на глубину. Крепкий ветер напирал в корму, а высокая волна оторвала киль от камней, и «Новая Земля», хрустя потрёпанным набором, вырвалась на чистую воду.
До Архангельска дошли на честном слове и исключительной прочности корабельного набора.
Самое парадоксальное во всей этой арктической эпопее, то, какие выводы из неё сделал сам Литке. Раз за разом его били льды и туманы, и он уверовал, что морского пути в Сибирь через ледовитые моря попросту нет и быть не может.
Вывод этот он повторял до конца жизни, уже будучи адмиралом и президентом Академии наук. А поскольку авторитет его в ту пору был в России непререкаем, ошибочное мнение заслуженного мореплавателя задержало освоение Северного морского пути на долгие десятилетия.
Карты Мурманского побережья, начерченные молодым капитан-лейтенантом, служили флоту ровно сто лет, а его же недоверие к северным проходам эти сто лет у России почти украло.
Впрочем, худшее уже осталось позади. В 1826 году Литке получает под команду новенький шлюп «Сенявин» и уходит в свою вторую кругосветку, на сей раз начальником. Три года путешествия, Берингово море, Камчатка, Чукотка, а затем Каролинские острова в Микронезии, где сенявинцы один за другим открывают двенадцать новых клочков суши.
Возвращается шлюп в Кронштадт с трюмами, набитыми этнографическими коллекциями, картами и гравиметрическими измерениями. Учёное собрание выдаёт командиру Демидовскую премию (на ту пору высшая научная награда в России), берёт его под своё крыло и без очереди жалует чином капитана первого ранга.
А в конце 1832 года Николай Павлович принимает решение, неожиданное даже для приближённых, и отдаёт своего пятилетнего сына Константина на воспитание моряку, у которого с одиннадцати до пятнадцати лет на Земле не было ни единого наставника.
Шестнадцать лет Фёдор Петрович будет наставником царского ребёнка. Привьёт ему страсть к морскому делу и любовь к географической карте (а заодно научит цесаревича уважать корабельных офицеров так, как уважают только тех людей, которые знают своё ремесло до последнего узелка на снасти).
И когда вырастет из пятилетнего цесаревича настоящий мужчина, который заменит парусный флот паровым и отменит на нём телесные наказания, старые петербургские знакомые Литке многозначительно переглянутся. Вот он, настоящий учитель.
Дальше биография старого моряка катится уже под уклон. Идея учёного товарищества для изучения родной географии давно бродила в голове у Фёдора Петровича, и в августе сорок пятого, заручившись поддержкой Врангеля и других просвещённых единомышленников, он додавливает её до высочайшего соизволения.
Так на свет появляется Русское географическое общество, и фактическим хозяином его на два десятилетия становится сам Литке. Грянет Крымская кампания, и старый арктический волк, уже носящий вице-адмиральский орёл, снова окажется на боевой вахте, будет командовать обороной Кронштадта и не пустит к столице вражеский флот.
Ещё в разгар войны, в марте пятьдесят пятого, уже при новом государе Александре Николаевиче, потому что Николая Павловича к тому времени месяц как не стало, старый арктический волк получит за оборону Финского залива полный адмиральский чин.
А несколько лет спустя тот же Александр II посадит совсем седого моряка во главе всей русской науки.
Осенним днём 1866-го государь подпишет указ о пожаловании Фёдору Петровичу графского достоинства за многолетнюю службу и за труды учёные. Первый граф во всём роду остзейских Литке. И, по чести сказать, единственный заслуженный.
А ежели вы, читатель, развернёте сегодня атлас русского Севера и тихоокеанских вод, то по одной только этой карте сможете пройти всю жизнь нашего героя.
Двадцать два раза встретится вам его фамилия. Будет вам и мыс на западном берегу Новой Земли, и полуостров там же, и залив, и целые горы, и острова в группе у Земли Франца-Иосифа, а под конец и пролив, что отделяет Камчатку от Карагинского острова.
А спустя без малого век, когда старого адмирала давно уже не было на свете, астрономы решат отдать ему ещё и кусочек Луны. Его имя носит теперь один из кратеров, скрытых от земного наблюдателя на дальней, никогда нам не видимой стороне ночного светила.
Мальчик, у которого в одиннадцать лет на Земле не оказалось ни единого учителя, теперь имеет собственный кратер на той стороне Луны, которой с Земли не видно.