Есть святые, о которых читаешь – и сразу видишь большую, почти недосягаемую высоту. А есть такие, рядом с которыми сначала не поражаешься, а будто тихо смущаешься. Потому что внешне их путь состоял не из великих жестов, а из того, что мы привыкли считать "обычными вещами": отнести передачу, найти деньги, написать письмо, навестить больного, сказать доброе слово. Но когда это делается не день и не месяц, а годами, когда человек не устает возвращаться к одному и тому же добру, оно перестает быть малым.
Именно такой была мученица Татиана Гримблит – томская девушка, родившаяся в 1903 году, окончившая гимназию в 1920-м и почти сразу после этого решившая посвятить жизнь помощи тем, кто оказался в тюрьмах и ссылках.
Очень важно увидеть ее подвиг без красивой дымки. Это было не "общее сочувствие ко всем страдальцам" и не настроение доброй души. Татиана почти все свои заработки, а также то, что удавалось собрать в томских храмах, меняла на продукты и вещи и относила заключенным. Причем, по житию, она спрашивала в тюрьме, кто не получает передач, и несла именно тем. В этом уже чувствуется не просто жалость, а строй души: она шла не туда, где удобнее, не к тем, кого знала лично, а туда, где пусто и где человека никто не ждет. Потом это служение разрослось далеко за пределы Томска: Иркутск, Александровский централ, Нарымский край, ссылки, этапы, духовенство, миряне – и все это на плечах одной женщины, у которой не было ни положения, ни защищенности, ни запаса сил.
«С 1920 года я оказывала материальную помощь ссыльному духовенству и вообще ссыльным, находящимся в Александровском централе, Иркутской тюрьме и Томской и в Нарымском крае. Средства мной собирались по церквям и городу, как в денежной форме, так и вещами и продуктами. Деньги и вещи посылались мной по почте и с попутчиками, то есть с оказией...
... В Александровском централе я оказывала помощь священникам, в Иркутской тюрьме епископу Виктору (Богоявленскому), в Нарымской ссылке священникам Попову и Копылову, епископам Евфимию (Лапину), Антонию (Быстрову), Иоанникию (Сперанскому), Агафангелу (Преображенскому) и заключенному духовенству, находящемуся в Томских домах заключения, и мирянам; вообще заключенным, не зная причин их заключения…», – открыто потом скажет на допросе Татиана.
Вот здесь и открывается настоящая цена тех самых «комариных шажков» из цитаты Петра Мамонова.
Мы часто думаем о малом добре снисходительно: ну что такого – пакет с продуктами, письмо, несколько рублей, немного участия. Но в жизни Татианы это малое не было дешевым. За ним стояли годы отказа от себя, постоянная нужда, слежка, допросы, аресты. Уже в 1923 году ее арестовали в Иркутске за помощь узникам; в 1925-м арестовали снова; в 1926 году отправили в ссылку; в 1931-м дали три года лагеря. И после всего этого она не изменила направление своей жизни. Не "сделала выводы", не стала осторожнее, не решила, что теперь будет просто спасать себя. Она возвращалась к тому же самому делу, как человек возвращается домой.
В этом, наверное, и состоит самый трудный урок ее жития. Нам часто кажется, что путь к Богу – это или редкий высокий подвиг, или особенное настроение, или резкий внутренний переворот. А Татиана показывает другое. Путь к Богу может состоять из одного и того же верного движения, которое человек не отменяет. Сегодня отнести. Завтра найти. Послезавтра снова передать. Потом написать. Потом прийти. Потом утешить. Потом помочь больному. Потом поддержать ссыльного. И так годами. Не потому, что это эффектно, а потому, что иначе она уже не могла. В ее случае добро стало не эпизодом, а образом жизни. И именно это выше разового порыва. Разовый порыв иногда поднимает и самолюбие. А ежедневное добро очень быстро начинает совершаться уже без зрителя и без награды.
Особенно сильно это видно по письмам, которые ей писали заключенные архиереи и священники. Для них она была не просто доброй посетительницей с передачами. Она становилась человеком, через которого Господь буквально не давал им окончательно исчезнуть из человеческой памяти. Один из епископов писал ей, что ее письмо дышит теплотой, любовью и бодростью, и день его получения стал для него счастливым. Другой благодарил ее за память и заботу и прямо говорил, что ее дела сами молятся о ней. Эти слова очень многое расставляют по местам. Татиана не была просто "социальной помощницей" при страшной эпохе. Она возвращала людям не только хлеб и вещи, но и чувство, что они не выброшены из Церкви, не забыты, не вычеркнуты из любви.
При этом, в ее подвиге не было узости. По материалам следствия она сама говорила, что особенно вначале помогала всем заключенным, вовсе не вдаваясь, по каким статьям они осуждены, церковные это люди или нет. Для нее важнее было другое: человек нуждается и у него нет того, кто бы ему помог. Это очень евангельская черта. Она не строила сначала удобную схему, кому "стоит" помогать, а кому – нет. Она просто видела человека в беде. А уже потом, по мере того как церковные гонения становились все страшнее, ее служение все теснее связывалось с преследуемым духовенством и православными мирянами. Но даже тогда в центре оставался не "кружок своих", а Христос в ближнем.
Еще одна очень важная сторона ее жизни – то, что после лагеря она не ушла в какое-то узкое подпольное существование. Она изучила медицину, работала фельдшером, потом лаборанткой в больнице. И именно там ее христианство продолжало действовать так же естественно, как и раньше. По материалам дела и доносам видно, что она беседовала с больными о вере, не боясь, осеняла крестным знамением умершего, говорила людям о Боге без внутреннего стыда и раздвоения. Доносчики писали это как улики. Но если вчитаться, перед нами проступает не агрессивная проповедница, а человек, у которого вера уже вошла в кровь. Она не делила жизнь на «сейчас я на работе, значит, Бога здесь как бы нет» и «вот теперь религиозное время». Для нее больничная палата тоже была местом милосердия и свидетельства.
Очень трогательно, что рядом с этим внешним деланием шла и глубокая внутренняя жизнь. Сохранились ее стихи, и это не приложение к биографии, а как будто тихий внутренний ключ к ней. В них нет позы, нет литературного жеста ради жеста. Там человек, который давно понимает цену страдания и все же не отходит от Бога. Одно из ее стихотворений заканчивается словами о том, что «молодость, юность – в одежде терновой», и это не красивая фраза. Это почти точное описание ее жизни. Юность у нее действительно прошла не в устроении себя, не в мечтах о собственном благополучии, а в добровольно принятой тесноте, в служении другим, в постоянной близости к чужой боли.
Но, наверное, самый сильный момент в ее житии – это даже не лагеря и не годы помощи, а последняя простота.
В сентябре 1937 года, вернувшись из отпуска в Дивеево и Сарове, она писала письмо архиепископу Аверкию (Кедрову), беспокоясь, не случилось ли с ним чего. В тот же вечер пришли за ней. И вот в эту минуту, когда человек имеет право на смятение, на жалобу, на страх, она оставляет подруге записку с очень земными, хозяйственными просьбами: прибрать белье, уложить вещи, известить мать. И рядом – слова, в которых нет ни надрыва, ни литературной позы: «За все всех благодарю. Простите... За Бога не только в тюрьму, хоть в могилу пойду с радостью». Это уже не только мужество. Это та внутренняя собранность, которая вырастает не в одну ночь. Так умеют говорить люди, которые долгие годы верно несли один и тот же крест.
22 сентября 1937 года тройка НКВД приговорила Татиану Гримблит к расстрелу, а 23 сентября она была убита на Бутовском полигоне. В 2002 году Священный Синод включил ее имя в Собор новомучеников и исповедников Российских. Но, читая ее житие, понимаешь: к мученичеству она шла не одним последним рывком. Она шла к нему все предыдущие годы – той самой неотмененной верностью, из которой и рождается готовность не только отнести передачу, но и принять смерть. Мученичество не упало на нее сверху как случайность. Оно выросло из всей ее жизни.
Поэтому говорить о Татиане Гримблит как о человеке "маленьких дел" можно только очень осторожно. Да, она не была монахиней, не оставила после себя томов богословских сочинений, не прославилась чудесами еще при жизни. Но ее малое добро было таким, которое не кончается вечером. Оно длилось годами и в конце концов стало больше самой ее жизни. Посылка, письмо, визит, несколько собранных рублей, помощь больному – все это по отдельности кажется небольшим. Но если человек делает это ради Христа не день и не два, а двадцать лет, тогда эти шаги уже не комариные. Тогда из них складывается дорога в Царство.
И, может быть, именно поэтому ее житие так нужно нам сейчас.
Мы слишком привыкли или мечтать о больших подвигах, или оправдывать свое бездействие тем, что «все равно я ничего великого не могу». А Татиана Гримблит спокойно ставит нас на землю. Не надо начинать с великого. Надо начать с того добра, которое можно не отменить завтра. С того, что можно сделать во имя Христа сегодня. Поддержать. Навестить. Написать. Отнести. Накормить. Отдать. Уступить. Помолиться. Помнить. Потому что очень часто святость вырастает именно так – верностью одному дню, потом другому, потом третьему. И однажды оказывается, что человек этими своими малыми шагами уже давно идет к Богу.
«Ложь, клевета благодарностью будут
Мне за любовь, за труды.
Пусть меня каждый и все позабудут,
Помни всегда только Ты.
Вечную память мне дай, умоляю,
Память Твою, мой Христос.
С радостью светлой мой путь продвигаю,
Муку мою кто унес?
Кто всю тоску, что мне сердце изъела,
Счастьем, любовью сменил,
Труд мой посильный в великое дело
Благостно в подвиг вменил?..
Молодость, юность – в одежде терновой,
Выпита чаша до дна.
Вечная память мне смертным покровом,
Верую, будет дана».
🌿🕊️🌿