Тридцать два года — это возраст, когда женщины обычно точно знают, чего хотят. Вера хотела только одного: ребёнка. Она вообще была из тех женщин, что поздно распускаются, зато потом цветут так, что залюбуешься. В школе тихоня, в институте умница, а замуж вышла в двадцать восемь, считай, по меркам подруг-одногруппниц опоздала. Но тогда ей казалось — вот он, финал всех поисков.
Андрею был сорок один год на тот момент, разведён, дочь-подросток осталась с бывшей женой. Он имел свой небольшой бизнес по продаже стройматериалов. Уверенный и спокойный, как скала.
Четыре года пролетели как один длинный, выматывающий марафон. Первые полгода они даже не парились. Ну, не получается сразу, бывает, расслабьтесь, говорили врачи. Потом Вера начала прислушиваться к телу, скачала приложение с календарём, заставляла Андрея заниматься интимом по графику, от чего он сначала отшучивался, а потом просто покорно шел. «Ну что ты меня, как бычка, на случку гоняешь?» — ворчал он, но всё же подчинялся.
Вера ходила по гинекологам как на работу. Киста? Нет, кисты нет. Спайки? Тоже чисто. Трубы проходимы, гормоны в порядке, овуляция, как по учебнику. Врачи только руками разводили и советовали одно: «Мужчину проверьте».
— Андрей, давай сходим вместе, — начинала она осторожно, уже на втором году брака, когда перепробовала всё: и позы специальные, и берёзку после акта, и отвар шалфея, и иглоукалывание. — Может, у тебя что... ну, подвижность не та или количество.
— Вера, прекрати, — отмахивался он, не отрываясь от телефона. — У меня уже есть дочь. Какие могут быть проблемы? Я что, бесплодный, что ли? Двадцать лет назад, вон, с первого раза дочь заделал. У меня, знаешь, «ракетные» были в молодости. Так что это у тебя, наверное, нервы. Зациклилась ты.
И она верила. Как дура, верила. Потому что ну правда — если человек уже произвёл на свет потомство, с чего вдруг ему стать бесплодным? Только если что-то серьёзное, а Андрей был здоров, как бык.
Вера глотала витамины горстями. Фолиевая кислота, йодомарин, прогестерон, Дюфастон, уколы ХГЧ — её косметичка лопалась по швам от блистеров и ампул. Она превратилась в ходячую аптеку. Поправилась на семь килограммов от гормонов, лицо покрылось прыщами, настроение скакало, как загнанная лошадь. Но она терпела. Ради ребёнка.
Андрей иногда снисходительно гладил её по голове, когда она лежала на диване с грелкой на животе после очередной процедуры: «Ну что, боец, не сдаёмся?». И Вера сжимала зубы и не сдавалась. Она даже ЭКО начала присматривать, копила деньги, хотя Андрей морщился: «Дорого, да и вообще, это противоестественно».
Были моменты, которые она потом, задним числом, осознавала как звоночки. Однажды она нашла в его телефоне переписку с бывшей женой. Инна писала про какую-то «операцию», но Андрей быстро закрыл чат и сказал: «Не лезь, она психованная, всякое пишет».
Или другой случай: когда Вера в слезах умоляла его сдать хотя бы обычный анализ, он вдруг сорвался и закричал: «Ты что, во мне сомневаешься? У меня дочь выросла! Если б я был бесплодный, откуда бы она взялась?» И тогда Вера опять замолкала, потому что логика казалась железной.
Как могла предположить, что человек способен скрывать такое годами?
А потом был день рождения Андрея. Сорок пять лет — повод отметить с размахом. Собрались его старые друзья: Олег с женой Ирой, Коля-логопед (странное прозвище для мужика, который торгует арматурой, но прилипло ещё с универа), и ещё пара семей, которых Вера знала плохо, но улыбалась им, как положено хорошей жене. Сняли сауну с бассейном, караоке и таким количеством алкоголя, что хватило бы на роту солдат.
Сначала всё шло чинно-благородно: выпивка, тосты. Вера подарила Андрею дорогой кожаный портфель, он сделал вид, что рад, и поцеловал её в щёку. Но к десяти вечера градус поднялся. Андрей с мужиками ушёл в парную, откуда доносился счастливый рев и звуки ударов берёзовыми вениками. Женщины остались у бассейна, пили розовое полусладкое и трепались о своём.
Ира, жена Олега, была бабой тёртой, сорокалетней, с острым языком и такими глазами, которые всё примечали. Она не любила Веру, но и не враждовала. Относилась как к «молодухе», снисходительно. Они вышли на веранду покурить. Вера не курила раньше, но за последние два года подсела на лёгкие сигареты с ментолом, от нервов. Ночь была тёплая, душная, из сауны несло перегаром и жареным мясом.
— Слышь, Вер, — сказала Ира, затягиваясь своей «Вог», и сощурилась. — Ты чего такая кислая? Муж денег не даёт?
— Да не в деньгах дело, Ир, — вздохнула Вера. Язык уже слегка заплетался. — Забеременеть не могу. Четыре года уже. Всё перепробовала. Уже думаю, может, к бабке сходить? Или правда на ЭКО записываться? А Андрей даже анализ сдать не хочет. Говорит, «у меня всё ок, это у тебя».
Ира выдержала длинную, зловещую паузу. Стряхнула пепел. Посмотрела на Веру так, как смотрят на человека, который только что сказал «я готов к казни».
— Вера, — медленно произнесла она, понижая голос до шёпота, хотя рядом никого не было. — А ты че, реально не в курсе, что ли?
— В курсе чего? — не поняла Вера, чувствуя, как закрадывается тревога.
— У твоего, — Ирка мотнула головой в сторону сауны, откуда доносился хохот Андрея, — вазэктомия сделана. Сразу после развода. Его, блин, Олег с больницы забирал. Он вообще не может иметь детей.
Вера сначала не поняла смысла слов. Слово «вазэктомия» вылетело из её памяти, как пробка из бутылки шампанского. Она слышала его разве что в передачах про животных, когда котов кастрируют. А потом до неё дошло. Дошло с такой силой, что она выронила сигарету прямо на деревянный пол веранды и не заметила, как тлеющий ментол начал прожигать доску.
— Что ты сказала? — прошептала она. Горло перехватило так, что слова выдавливались сквозь боль. — Какая вазэктомия? Он что, стерильный? Это невозможно, у него же дочь есть!
— Не его это дочь, — Ирка затушила окурок и скрестила руки на груди. Вид у неё был самодовольный, как у кота, который только что принёс хозяину дохлую мышь. — Слушай сюда, раз уж понеслось. Инна гуляла. Андрей тогда в командировки мотался по две недели, стройка у него была в области. А она, зараза, забеременела. И ему заявляет: «Андрюш, у нас будет ребёнок, я счастлива». Он, дурак, обрадовался, купил коляску, ремонт затеял в детской. Когда дочка уже большенькая была, кто-то из подруг Инны проболтался, что ребёнок-то не от него. Узнал он через генетическую экспертизу. Не его. Вообще не его! Инна потом призналась, что от какого-то левого типа, с которым познакомилась в клубе. Андрей тогда... ты не видела, он страшный в гневе. Он развёлся в тот же месяц, дом продал, а потом пошёл и сделал эту операцию. Сказал: «Ни одна женщина больше не будет меня разводить. Никто не родит от левого и не повесит на меня».
Вера стояла, и перед глазами всё плыло от ярости. Такой чистой, первобытной ярости, что у неё зазвенело в ушах. Четыре года! Четыре года она травила себя гормонами, колола уколы, лежала с задранными ногами к потолку, молилась всем Богам, плакала в подушку каждый месяц, когда не получалось. А Андрей, просто сидел и смотрел. Смотрел, как она, как цирковая обезьянка, глотает таблетки горстями, тратит деньги на врачей, разрушает свою психику и здоровье.
— Ты врёшь, — прошептала Вера, но голос дрожал, и Ирка это услышала.
— Проверь сама. У там шрамик, — равнодушно пожала плечами Ира. — Маленький, белый, на сантиметр. Я от Олега знаю. Они вместе в больницу ездили. Олег его отговаривал: «Ты че, мужик, себя под нож? А если встретишь нормальную бабу?» А он сказал: «Нормальных не бывает. Все бабы — лживые твари». Вот и встретил, блин, нормальную. Ты, Вера, идиотка, что столько лет с ним возилась.
Вера не помнила, как зашла обратно в сауну. Ноги несли её сами. Она увидела Андрея, разморённого, красного после парной, он сидел в халате нараспашку, поглаживал свой живот и хохотал над шуткой Коли-логопеда. Рядом на столике стояла его кружка с пивом. Вера подошла, взяла эту кружку, и, не говоря ни слова, вылила пиво ему на голову.
— Ты... охренела? — Андрей заморгал, стряхивая пену с лица. — Вера, ты пьяная? Что за представление?
— Вставай, гад, — сказала она зловещим голосом. — Вставай, я сказала. Мы уезжаем домой. Сейчас. У нас будет разговор.
Олег попытался встрять: «Да ладно, девчонки, пошутили и хватит», но Вера так посмотрела на него, что он заткнулся и уставился в пол. Ира стояла в дверях с довольной мордой, наблюдая за спектаклем. Андрей, что-то бормоча про «бабские истерики», оделся, попрощался с друзьями неестественно громким голосом, и они вышли на улицу.
В такси Вера молчала. Андрей сидел рядом, пытался что-то сказать, потом зевнул, откинулся на сиденье и, судя по всему, задремал. Дремал, пока у неё в голове взрывались бомбы. Она вспоминала, как два года назад он уговаривал её не делать лапароскопию: «Зачем тебе эти полостные операции? Ты и так здорова». Как отговаривал от поездки в центр репродукции в соседний город: «Там одни шарлатаны». Он не просто скрывал правду. Он активно её обманывал, выстраивал целую систему лжи, чтобы она продолжала мучиться, надеяться, плакать, но при этом оставалась с ним.
Дома она не стала ждать утра. Зашла в спальню, встала напротив него, когда он только начал стягивать рубашку.
— Сними штаны, — сказала она.
— Чего? — Андрей опешил. — Вера, ты чего, с ума сошла? Поздно уже, давай спать...
— Я сказала, сними штаны, — повторила она, чеканя каждое слово. — И покажи шрам.
Лицо Андрея изменилось. Пришло понимание, потом страх. Самый настоящий, животный страх, который он пытался спрятать за деланной усмешкой.
— Что за бред? — усмехнулся он, но руки его дрожали, когда он поправлял ремень. — Ирка наболтала? Ты этой дуре поверила? Она всегда сплетни собирает, у неё язык без костей.
— Шрам, Андрей! От операции, которую тебе делали, — Вера скрестила руки на груди.
Он понял, что приплыл. Медленно опустился на край кровати, закрыл лицо руками. Молчал долго, минуты три. Потом заговорил тихо, не поднимая глаз:
— Ну да. Сделал... после Инны. Я не хотел больше детей. Никогда. Я не хотел, чтобы меня снова так... использовали.
— Использовали?! — заорала Вера так, что у неё самой заложило уши. — А я что, по-твоему, делала? Я, дура, четыре года травилась витаминами? Я «Овариамин» пила, «Тиротом» кололась, у меня печень от таблеток разлагается! Ты видел, во что я превратилась? Я прыщами покрылась, я набрала вес, у меня депрессия была, я хотела из окна выброситься! А ты сидел и смотрел! Смотрел, как я, идиотка, молю Бога о ребёнке, который НИКОГДА не мог появиться!
— Я хотел тебе сказать, — пробормотал он, всё ещё не поднимая головы. — Сначала неудобно было. Потом... ты так хотела этого ребёнка. Я боялся, что уйдёшь. А я тебя люблю.
— Любишь?! — Вера расхохоталась. Это был страшный смех, на грани истерики. — Ты меня любишь? Ты, негодяй, из меня инвалида сделал! У меня сейчас, может, рак от этих гормонов будет! А ты меня любишь! Да ты просто хотел, чтобы какая-нибудь дура возле тебя бегала. Чтоб убирала, готовила, в постели лежала. А если б я сама не узнала? Ты бы до пенсии смотрел, как я гормоны глотаю? Да ты бы меня ещё к бабкам водил, на заговоры!
— Я думал, может... может, ты сама успокоишься... — выдавил он.
— Успокоюсь?! — Вера схватила с тумбочки пузырёк с Дюфастоном, который стоял рядом с кроватью. — Смотри! Смотри, подлец! Я глотала эту дрянь, чтобы, может быть, через полгода, через год родить ТЕБЕ ребёнка! А ты, оказывается, давно всё решил.
Андрей поднял на неё глаза. В них стояли пьяные слёзы, но Вере было всё равно. Она чувствовала только омерзение.
— Вера, прости. Я сделаю всё, что ты скажешь. Только не уходи. Пожалуйста.
— А что ты можешь сделать? — она подошла к нему вплотную, наклонилась и зашипела прямо в лицо. — Слушай меня, старый обманщик. Я за эти четыре года потратила здоровье, деньги, нервы. Ты можешь это возместить? Да ты должен был сказать четыре года назад! Ты должен был сказать: «Вер, я стерилен, если ты хочешь ребёнка, давай думать, как быть». Но ты молчал. Ты предпочёл, чтобы я жрала химию и тихо страдала, лишь бы тебе не пришлось признаваться, что ты неполноценный.
— Я не неполноценный, — тихо сказал он, и в голосе прорезалась обида.
— Еще какой неполноценный, — отрезала Вера. — У тебя напрочь отсутствует совесть. Ты врал мне в глаза каждый день. Каждый день, когда я плакала в ванной. Каждый раз, когда говорил «ну ничего, в следующий раз получится». Ты врал. И теперь я тебе не жена. Ты для меня пустое место.
Она вышла из спальни, прошла на кухню, достала бутылку вина из холодильника, открыла и выпила половину прямо из горла. Потом достала телефон и позвонила матери.
— Мам, — сказала она хрипло. — Забери меня завтра. Я ухожу от Андрея. Он стерильный. Все эти годы он знал и молчал.
Мать на том конце провода сначала молчала, потом тихо сказала: «Я приеду в восемь утра. Собери вещи. И не вздумай передумать, дочь. Я тебя на себе вынесу, если надо».
Всю ночь Вера просидела на кухне. Допила вино и перебирала в голове каждую сцену за четыре года. Как она уговаривала его сдать анализ семенной жидкости, а он отшучивался. Как она бежала из аптеки с тестом. Как она плакала в туалете на работе, когда увидела, что снова не получилось.
Она вспомнила один случай, от которого теперь кровь стыла в жилах. Год назад она пришла к нему с распечаткой из интернета — статья о том, как мужское бесплодие лечится микрохирургией. «Андрей, почитай, это интересно», — сказала она тогда. Он взял бумажку, повертел в руках и бросил в мусорное ведро: «Не забивай голову ерундой. У меня с этим всё в порядке». И она поверила. Потому что ну как не поверить человеку, который клянётся, что у него уже есть ребёнок?
Около четырех часов ночи Андрей вышел из спальни. Он был в одних трусах, взъерошенный, с красными глазами. Остановился в дверях кухни.
— Вера, — начал он жалобно. — Ну что ты сидишь? Иди спать. Завтра поговорим спокойно.
— А мне не о чем с тобой говорить, — ответила она, не глядя на него. — Всё уже сказано.
— Но мы же можем... ну, может, искусственное оплодотворение с донором? — предложил он неуверенно. — Я заплачу. Хочешь, завтра же поедем в клинику?
Вера медленно повернула голову и посмотрела на него так, что он сделал шаг назад.
— Ты сейчас предлагаешь мне родить от незнакомого мужика? После того как четыре года врал, что ты здоров? Знаешь, что самое страшное? Не то, что ты стерилен. А то, что ты смотрел, как я мучаюсь, и молчал. Ты видел мои слёзы, мои уколы, мои анализы, и тебе было всё равно. Тебе было важно только одно — чтобы я не узнала правду и не ушла. Ты эгоистичный трус и никакая операция этого не исправит.
— Вера, ну пожалуйста... — он протянул к ней руку, но она отшатнулась, как от прокажённого.
— Не трогай меня. Иди в спальню. Мне всё равно. Утром я уезжаю.
Он постоял ещё минуту, пошмыгал носом и ушёл. Вера слышала, как он включил телевизор в гостиной — наверное, пытался заглушить мысли. Она же достала ноутбук и начала искать адвоката по семейным делам. Решила всё сделать быстро, без проволочек. Имущество делить не собиралась. Квартира была куплена им до брака, машина тоже, общего ничего. Только развод.
Утром, когда мать приехала на стареньком «Логане», Андрей стоял на пороге в трусах и майке, бледный, опухший, небритый. Он пытался загородить проход.
— Вера, не уходи, давай поговорим, — умолял он. — Ну хочешь, я сейчас позвоню в клинику? Я всё сделаю.
— Отойди, — сказала Вера, держа в одной руке чемодан, в другой пакет с документами. — Не трогай меня.
— Вера, ну прости! — он схватил её за локоть, но мать тут же вцепилась в него, как кошка: «Убери руки, негодяй! Дочь, я полицию вызываю!».
— Слышишь, Андрей, — Вера повернулась к нему, и её глаза были сухими и горячими, как угли. — Я подам на развод на этой неделе. Всё через суд. Имущество я не трогаю, подавись своей квартирой и машиной. Но я расскажу всем. Твоим друзьям, твоим партнёрам по бизнесу. Всем расскажу, какой ты честный человек. Как ты четыре года делал из своей жены инвалида, лишь бы не признаваться, что у тебя перерезаны канатики.
— Ты не посмеешь, — прошептал он, побледнев ещё сильнее.
— Посмею, — сказала Вера. — Иди в зад.ницу, Андрей. Ты предал меня самым подлым способом, каким только можно предать. Ты украл у меня четыре года жизни, украл моё здоровье. Ты украл мою веру в людей. И теперь ты будешь жить с этим. А я, знаешь что? Я ещё рожу. Мне тридцать два. Я найду нормального мужика, у которого всё в порядке с репродуктивной функцией. И я рожу ему ребёнка.
Она вышла, хлопнув дверью. Андрей остался стоять посреди коридора.
В машине мама обняла Веру и спросила тихо:
— Ты как, дочка?
— Мам, я злая, — ответила Вера, глядя в окно. — Я такая злая, что сама себя боюсь. Но я не жалею. Пусть он теперь живёт с этим. А я не хочу его больше видеть, никогда.
Мать покачала головой, завела мотор, и они уехали. Вера не обернулась.
Через неделю она подала заявление в суд. Андрей звонил тридцать раз в день. Сначала умолял, потом угрожал, потом снова умолял. Вера сменила номер. Его друзьям она действительно рассказала всё. Не из мести, а чтобы они знали, с кем имеют дело. Ира, которая всё и заварила, теперь ходила с гордым видом и говорила: «Я ей жизнь спасла». Возможно, так оно и было.
Вера записалась к эндокринологу, чтобы проверить, какой урон нанесли её организму четыре года приёма гормонов. Врач сказала, что печень немного увеличена, но в целом всё обратимо, если прекратить сейчас. «Вы героиня, — сказала врач, женщина лет пятидесяти. — Другая бы на вашем месте давно психоз подхватила».
Вера поняла одну простую вещь: иногда самый дорогой подарок, который тебе могут сделать, — это правда. Даже если она разбивает твою жизнь вдребезги.
Но из осколков можно сложить что-то новое. Она была в этом уверена.
Через месяц она случайно встретила в супермаркете Иру. Та улыбнулась и сказала:
— Ну что, Вера, не жалеешь?
— Нет, — ответила Вера. — Жалею только о том, что не узнала от тебя про вазэктомию на второй год брака.
И они разошлись. Каждая в свою сторону.
Андрей, как потом рассказывали общие знакомые, пытался наладить отношения с бывшей женой. Та послала его далеко и надолго. Бизнес потихоньку разваливался, потому что партнёры перестали доверять человеку, который четыре года врал собственной жене. Но Веру это уже не касалось.