Я никогда не думал, что буду завидовать кактусам. Они стоят на подоконнике в гостиной, покрытые благородной пылью забвения, и их никто не спрашивает, о чём они думают. Им не нужно выходить в сториз с покаянием за то, что съели лишнюю котлету. Им не нужно «проговаривать границы». Они просто колются, когда их трогают — честно, примитивно, без рефлексии. Вот это, я понимаю, свобода.
Моя же свобода носит размер 44 Long при моём хрупком 56-м. Жмёт под мышками, трещит в плечах, совершенно не сходится на животе — и особенно сильно давит в филейной части, когда пытаешься принять естественную человеческую позу на собственном диване. И это я сейчас не о пиджаке, который жена заставила надеть на ужин к её коллегам-коучам. Это я о самой сути современных семейных взаимоотношений.
У нас принято считать, что семья двадцать первого века — это торжество демократии. Такое уютное сосуществование двух самодостаточных личностей, где каждый имеет право на личное пространство, на самореализацию и на отдельную полку в холодильнике для органической спаржи. Мы с женой тоже так считаем. Мы даже повесили в коридоре магнитно-маркерную доску, где пишем друг другу утренние аффирмации. Сегодня утром на ней было выведено фиолетовым маркером: «Я разрешаю тебе быть собой. P.S. Мусор вынеси».
В том-то и дело, что мне узка ваша свобода. Мне она жмёт там, где я пытаюсь сесть на диван и, никого не трогая, посмотреть в телефоне, как какой-нибудь бородатый мужик с Урала реставрирует мотоблок «Нева» 1978 года выпуска. Это мой дзен. Моё право на личный катарсис. Но современная свободная семья подразумевает, что я не могу просто так сидеть и смотреть на ржавый металл. Потому что с другого конца дивана, где мой внук познаёт азы анархии при помощи кинетического песка, прилетает вопрос: «Дед, а почему ты грустный? Ты что, не в ресурсе?»
О боги! Ему семь. Он даже букву «Р» толком не выговаливает, но уже знает, что такое «ресурс» и «насилие». Свобода слова в нашей семье привела к тому, что мы все стали немного психотерапевтами-недоучками. Мы больше не ссоримся, нет. Мы «озвучиваем дискомфорт» и «экологично выводим друг друга из зоны комфорта». Это звучит примерно как овсяный кисель с куркумой — вроде полезно, а есть не хочется.
Возьмём, к примеру, священное понятие «личных границ». Раньше, в эпоху варварства, заставшую мою тёщу в молодости, личной границей была дверь в туалет, закрытая на шпингалет. Всё. Если закрыто — ты в параллельной вселенной. Теперь же шпингалет сломан — я подозреваю, что сознательно, — и запертая дверь воспринимается как акт пассивной агрессии. Моя свобода, та самая, что жмёт, обязывает меня сидеть в туалете на унитазе с приоткрытой дверью, потому что «вдруг ребёнку что-то нужно, а мы не должны травмировать его недоступностью взрослых». Я сижу там, в этом интимнейшем из театров, как на сквозняке истории. А мимо ходит кот, стуча хвостом о косяк, и в его глазах я читаю глубокое превосходство существа, чей лоток хотя бы стоит не на виду.
Мы договорились о «честности». Святая святых нового семейного уклада.
— Дорогой, скажи честно, как тебе эта моя новая диета «Карнивор плюс кето-пейган»? — спрашивает жена, впиваясь белоснежными винирами в кусок масла, который она называет «перекусом».
Я, как человек честный и свободный, хочу ответить: «Любимая, от тебя пахнет не духами „Шанель“, а перегретым жиром фритюрницы из вокзальной чебуречной. И я боюсь, что ночью ты не заметишь, как сгрызёшь моё ухо, приняв его за шкварку».
Но я не могу этого сказать. Потому что свобода самовыражения в современной семье заканчивается ровно там, где начинается свобода жены есть сливочное масло с видом жертвенной гиены. Если я скажу правду, это будет не «честность», это будет «токсичность». И я снова пойду сидеть на своей половине дивана с чувством вины, присущей интеллигенту, раздавившему улитку.
А дети? Ах, дети — это квинтэссенция нового мира. У нас не растёт внук. У нас растёт «равноправный партнёр по быту с особым мнением». Нам запрещено слово «воспитание», потому что оно, видите ли, иерархично. Мы «обсуждаем кейсы». Вчера внук засунул джойстик от PlayStation в аквариум к скаляриям.
— Ваня, зачем ты положил джойстик в воду? — спрашиваю я, стараясь говорить спокойно.
— Деда, — отвечает он, не отрываясь от планшета. — Ты обесцениваешь мой сенсорный опыт.
Мне узка эта свобода. Она трещит по швам, когда я пытаюсь объяснить себе, почему я должен просить разрешения у семилетнего философа, чтобы убрать труп скалярии в унитаз. Раньше за такое просто выходили на улицу, снимали ремень и восстанавливали гегемонию пролетариата в отдельно взятой ягодичной области. Жестоко? Да. Но было ясно: вот стена, вот взрослый, вот «не лезь — убьёт». А теперь у нас везде стеклянные стены аквариумов и партнёрских отношений, и ты всё время боишься разбить лоб о чью-то хрупкую индивидуальность.
Особенно сильно мне жмёт в районе пятого ребра, когда у нас дома собираются друзья семьи. Это такие же прекрасные, ироничные, глубоко несчастные в своей осознанности люди. Мы сидим вокруг стола, заставленного экологичным песто и хумусом из нута. И начинается пытка публичной близостью. Ксюша, филолог и веган, у которой муж отрастил усы а-ля Ницше, вздыхает: «А давайте поделимся чувствами? Мне сегодня было грустно, когда я поняла, что мой организм отвергает глютен. Это был такой кризис идентичности». Её муж мучительно пытается придумать, как сделать из крошки морковного кекса, застрявшей в усах, метафору экзистенциального страха. Он бы хотел сейчас просто лечь на диван и чтобы его не трогали. Он бы хотел, чтобы кто-то грубо, по-пролетарски, сказал: «Ксюха, кончай ныть, пожри хлеба с маслом, сиськи больше станут». Но он не может. Потому что он свободный человек в свободной семье. И его свобода — это намордник из цветочной пыльцы.
И вот я сижу, давлюсь хумусом, который по консистенции напоминает тёплую шпатлёвку, и понимаю, что мне узка эта свобода. Мне узок этот коридор, увешанный аффирмациями, где нельзя по-человечески споткнуться о тапок и высказаться без цензуры " е.. твою мать.." Нужно сказать: «Я испытываю острую потребность в пересмотре эргономики прихожей».
Эта свобода — как брюки, сшитые по последней моде в Милане. Они стоят целое состояние, они красивого серого цвета, на них написано «Комфорт и Индивидуальность». Но они скошены по бёдрам на инопланетный манер. В них нельзя широко шагнуть. В них нельзя присесть на корточки, чтобы завязать шнурок ребёнку, не рискуя порвать промежность — и в прямом, и в переносном, социально-приемлемом смысле.
Я мечтаю о свободе, в которой мне не придётся выбирать каждое слово с осторожностью сапёра, работающего на минном поле чужой идентичности. Я мечтаю о свободе, в которой слово «жирный» будет обозначать просто калорийность супа, а не приговор моральному облику. Я мечтаю о свободе, в которой на вопрос «Ты меня любишь?» можно будет ответить не развёрнутым эссе на три тысячи знаков, а просто захрапеть, потому что ты устал, зарабатывая на эти чёртовы магнитно-маркерные доски.
Но пока что я сижу в туалете. Дверь приоткрыта. На стене передо мной, прямо на уровне глаз, приклеен стикер: «Ты в пространстве любви. Дыши. Ты имеешь право на уединение».
Спасибо, конечно. Я тронут. Но от этого великодушного разрешения дышать мне почему-то хочется задержать дыхание и умереть от асфиксии, как та самая скалярия.
Скрипит половица в коридоре. Женин голос, чуть тревожный:
— Ты где?
Я смотрю на дверную щель, на кота, на кактус в гостиной, который видно в отражении кафеля.
— Здесь, — говорю я. — В ресурсе. У кактусов.
Она не слышит. Или слышит, но не понимает. А кактус колется — и не извиняется.
Наверное, это и называется «быть собой».
Подписывайтесь на мой канал:
Делитесь этой статьёй с друзьями, обсуждайте в комментариях и ставьте лайки!