Ох, милые мои, горе-то людское, оно ведь как вода в половодье - не спрашивает, в какой дом войти. Затопит избу до самых окон, и сидишь потом один в тишине и сырости, не зная, как дальше жить. Вот и к Тамаре Петровне нашей так беда пришла. Схоронила она своего Ивана, и изба ее, крепкая, ладная, будто выстыла изнутри.
Раньше-то у них всегда самовар кипел, смех слышался, а тут - тишина, аж в ушах звенит. И стала Тамара ко мне в медпункт захаживать. Не за давлением, нет. Сядет на кушетку, комкает в руках платочек и молчит. А я и не трогаю. Знаю, ей не таблетка нужна, а просто чтобы рядом кто-то живой посидел, подышал. Душа ведь тоже леченья требует, да еще какого.
И вот как-то раз, в конце лета, когда яблоками пахло так, что голова кружилась, прибегает к ней наша почтальонша Клава, Тамарина давняя подруга. Сумка на боку, сама запыхалась. А в руках держит сверток из старой фуфайки.
- Петровна, - говорит, - прими постояльца. У старой конторы нашла, еле пищит. Может, хоть он твою тишину разгонит.
Разворачивает фуфайку, а там - комочек грязи, а не котенок. Худущий, ребра торчат, одно ухо рваное, а один глаз и вовсе затянут белесой пленкой. Глянул на Тамару вторым своим, зеленющим, как крыжовник, глазом - и замер.
И что вы думаете? Оттаяло сердце у Тамары. Взяла она его на руки, а он легкий, как осенний листок. Прижала к себе и впервые за полгода улыбнулась. Назвала его Васькой. Стала отпаивать молоком из пипетки, вымыла в тазике. И ожила ее изба. Заурчал у печки этот одноглазый разбойник, и будто снова очаг в доме затопили.
А в субботу сын ее приехал из райцентра, Михаил. Мужик он видный, на хорошей машине, в ботинках лакированных. Любит он мать, по-своему, по-городскому. Для него любовь - это чтобы все было «не хуже, чем у людей».
Заходит он в избу, а навстречу ему, ковыляя, Васька. Михаил аж скривился.
- Мам, это что за убожество? - спрашивает. - Где ты это страшилище подобрала? Он же заразный, небось.
Тамара вспыхнула, Ваську на руки взяла, к себе прижимает.
- Это Вася, сынок. Он хороший. Он мне друг.
Михаил только головой покачал, но спорить не стал. Посидел, чаю выпил, про свои дела рассказал и уехал. А на душе у него, видать, скребло. Не мог он смириться, что у его матери, которую он так по-своему любит, живет какой-то оборвыш.
И вот, на следующие выходные, приезжает снова. И уже не с пустыми руками. Идет от машины к дому, а в руках несет плетеную корзинку, красивую, заграничную.
- Вот, мам, - говорит гордо, открывая дверцу. - Это тебе подарок. Чтобы все как у людей было.
А оттуда выходит… ох, батюшки, красавец какой! Кот сибирский, пушистый, как облако, дымчатый, а глаза - как два медовых кругляша. Ступает важно, лап не слышно. Царь, не иначе.
- Породистый, с документами. На ярмарке лучшего выбрал. Назови Маркизом. А этого… - кивает он на Ваську, что жмется к ногам Тамары, - отнеси ты его обратно, откуда взяла. Не позорься.
У Тамары моей аж душа на части разрывалась. Как это - отнеси? Он же живой, он ей снова дышать помог. А сына обидеть - тоже горько, он ведь из лучших побуждений, как он их понимает. Стоит, молчит, а по щеке слеза катится. Так и стали они жить втроем.
Соседка ее, Раиса, баба языкастая, но не злая, так, от скуки, стала захаживать. Полюбоваться на «царя». Сядет, чаек пьет, а сама все на котов косится.
- Ишь, какого барина тебе сын привез, Петровна! - цокает языком. - Шерсть-то, шерсть какая! А своего-то одноглазого куда денешь? Он же всю породу портит.
Тамара только вздыхает. А коты и вправду разные были, как день и ночь. Маркиз ел только из своей мисочки, спал на пуховой подушке и на руки шел, только когда сам того хотел. А Васька спал клубком у нее в ногах, ел все, что дадут, и стоило ей присесть, тут же запрыгивал на колени и начинал тарахтеть, как маленький трактор.
И вот, знаете, я стала замечать, что Тамара хоть и ухаживала за Маркизом, как сын велел, а всю душу свою, всю нерастраченную нежность - она Ваське отдавала. Сердцу-то ведь не прикажешь, оно не на красоту смотрит, а на тепло.
А потом пришла поздняя осень. С дождями холодными, с ветром, что в трубе воет, как дикий зверь. В одну из таких ночей и случилось. Михаил как раз у матери остался, непогода застала. Ночью ветер так рванул, что старая щеколда в сенях не выдержала, и окно распахнулось настежь.
Маркиз, выросший в четырех стенах, отродясь улицы не знавший, видно, с испугу и сиганул в эту черную, воющую темноту.
Утром Тамара встала - кота нет. Кинулись искать. Ох, что было… Тамара в стареньком платке, Михаил в своей городской куртке, что промокла насквозь. Кричали, звали, под каждый куст заглядывали. А в ответ - только ветер да стук ледяных капель по крыше.
Михаил уже почернел весь от злости и холода.
- Пропал, значит! - кричит. - Я же говорил, глушь тут у вас, дикость! В городе бы давно нашли!
И тут, милые мои, из избы тенью выскользнул Васька. Подошел к Тамаре, потерся о ее ноги, мяукнул тихонько и потрусил в сторону старого, заваленного дровами сарая Ивана. Остановился, обернулся - иди, мол, за мной.
Тамара, как завороженная, пошла за ним. А Михаил сначала фыркнул, а потом тоже двинулся следом. Васька подвел их к самой поленнице, где под старым полом была темная щель, и стал отчаянно кричать. Не мяукать, а именно кричать, с надрывом, заглядывая людям в глаза.
Михаил как бросится эти дрова раскидывать! Руки в щепках, грязь на лице, а он и не замечает. Разобрал доски, посветил телефоном в щель… и вытащил оттуда дрожащий, мокрый и перепуганный до смерти комок шерсти. Маркиза.
Принесли их в избу. Положили беглеца у теплой печки-матушки, он даже не шевелился, только дрожал всем телом. И тут к нему подошел одноглазый Васька. Лег рядышком, вплотную, и начал его вылизывать. Тщательно так, по-матерински. Своим худым, жилистым тельцем согревал этого холеного красавца.
Михаил стоял и смотрел на это. Смотрел, как тот, кого он назвал «убожеством», спасает его «идеальный» подарок. И я увидела, как у этого сильного, уверенного в себе мужика задрожал подбородок. Он смотрел не на котов. Он смотрел на свою ошибку. На то, как пытался купить то, что дается даром, и презрел то, что оказалось бесценным.
- Прости, мам… - прошептал он. - Прости меня, дурака. Не за кота… За то, что думал: любовь - это когда не хуже, чем у людей… думал, вещами горе твое завалю...
На следующий день постучалась к ним Раиса. Молча вошла, поставила на стол банку с теплым, парным молоком.
- Это… героям вашим, - буркнула и, не глядя никому в глаза, ушла.
С того дня все и наладилось. Два кота стали не разлей вода. Спят в обнимку, едят из одной миски. Маркиз без своего одноглазого спасителя и шагу ступить боится, ходит за ним хвостиком. А Михаил теперь каждые выходные приезжает. Не подарки везет, а садится с матерью за стол, чай пьет и слушает. Просто слушает, как тикают старые ходики и как у печки в два голоса мурлычут два таких разных, но одинаково любимых кота.
Вот и думаешь потом, дорогие мои… Любовь-то, она ведь не в породе и не в цене. Она в тепле, которым одно живое сердце другое согреть может, даже если у самого этого сердца шрамов и царапин - видимо-невидимо. А вы как считаете?
Если по душе пришлась история - обязательно подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и от души радоваться простым вещам.
Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк, за комментарий, за то, что остаётесь со мной. Отдельный, низкий поклон моим дорогим помощникам за ваши донаты - это большая поддержка ❤️
Ваша Валентина Семёновна.