— Мама, нас все равно ничем не остановишь.
Наталья Петровна Коккинаки молча перекрестила сына и отвернулась к окну. На дворе стоял двадцать восьмой год.
Из шести её сыновей пятеро уйдут в авиацию, она этого ещё не знала, но материнское сердце уже сжималось. Двоих ей суждено будет пережить, а о судьбе младшенького Саши она так и не узнает ничего определённого.
А история эта, читатель, начинается на каботажной пристани Новороссийска, где Константин Павлович Коккинаки получал жалованье как весовщик грузов на Владикавказской железной дороге.
По всем семейным легендам, потомок понтийских греков, а вот по слухам новороссийских ровесников, не то родом с Родоса, не то вообще итальянец, чуть ли не из гарибальдийцев (греческие журналисты в шестидесятых годах землю рыли, пытаясь отыскать корни знаменитого лётчика, и так ни до чего не докопались).
Грек был не из обычных, по рассказу внучки лётчика, Ирины Коккинаки, прадед однажды поспорил на пристани и взвалил себе на спину мешок весом без малого в три центнера. Двести девяносто пять килограммов, я не оговорился.
Похоже, эта сила досталась дальше по семейной линии, недаром Владимир Константинович, уже выйдя на пенсию, в семьдесят лет ещё запросто проделывал «пистолетик», то есть приседал на одной ноге.
Детей в семье родилось девять, выжило семеро. Старший Жорж, он же Георгий, появился на свет хилым ребёнком, и о небе мог не мечтать. Сестра Татьяна потом рассказывала своим близким, что настоящим вожаком среди мальчишек Коккинаки сделался именно второй по старшинству Володя, хотя по летам это место полагалось Жоржу.
А Жорж так и оставался всю жизнь у моря в Новороссийске, преподавал детишкам в местном Доме пионеров и занимался росписью по стеклу.
«Умел творить чудеса из подручных материалов», - рассказывала Ирина Коккинаки про дядю Жоржика, и в её доме до сих пор лежит сделанная им деревянная змейка из мелких сегментов, нанизанных на нить.
В Новороссийске тех лет порох достать было легче, чем хлеб. В восемнадцатом году на глазах горожан затопили Черноморский флот. В девятнадцатом по городу бродили попеременно белые, красные, шкуровцы, англичане и какие-то «полосатики», как их позже называл сам Владимир Константинович.
Мальчишки играли с патронами и расплачивались за это оторванными руками да контузиями. Из такого детства, согласитесь, вырастают либо домушники, либо те, кто потом ставит мировые рекорды, и Володе повезло со вторым раскладом.
Он отслужил в пехоте, закидывал начальство рапортами с просьбой о переводе в авиацию (рапорта, по семейному преданию, складывались стопочкой, а в стопочке их много было) и в двадцать восьмом году попал-таки в Ленинградскую военно-теоретическую школу ВВС.
Дальше дорога его шла вверх, причём в самом прямом, физическом смысле. Первого мая тридцать пятого года над Красной площадью пошла пятёрка ярко-красных истребителей И-16, которую газеты тут же окрестили «Красной пятёркой».
Вёл её Владимир Коккинаки, рядом шёл Степан Супрун (запомните это имя), а двадцать первого ноября того же года Коккинаки в открытой кабине биплана И-15, при шестидесятиградусном морозе, в одной утеплённой куртке поднялся на четырнадцать тысяч пятьсот семьдесят пять метров.
На лице была кислородная маска, под собой вместо сиденья тоненькая дощечка, и почти ни одного прибора в кабине (всё сняли ради уменьшения веса).
Спустившись на землю, Владимир Константинович отёр лицо ладонью и спокойно сказал окружающим, что машина действительно отработала на самом своём пределе, тогда как сам он, будь техника покрепче, протянул бы и выше, поскольку человеческая воля, по его убеждению, всё-таки крепче живого организма.
Вот так он и работал, на пределе и сверх предела.
Двадцать седьмого июня тридцать восьмого года поднял в воздух с подмосковного Щёлково двухмоторный ЦКБ-30 «Москва» и вместе со штурманом Сашей Бряндинским повёл его в Спасск-Дальний.
Двадцать четыре часа тридцать шесть минут в воздухе, шесть тысяч восемьсот пятьдесят километров по прямой, последние часы совсем вслепую, по приборам. Сел и тут же получил Звезду Героя.
На одном из торжеств в его честь Владимир Константинович обвёл зал тяжёлым взглядом, помолчал и ответил на восторженные речи коротко:
— Товарищ Сталин сказал нам: «Слетайте за сутки на Дальний Восток». Мы сели и слетали. Дело сделано.
Страна рукоплескала, газеты пестрели стихами, на улицах распевали весёлую припевку про то, что если надо, Коккинаки и до Нагасаки долетит.
В Новороссийске на полном серьёзе обсуждали идею переименовать город в Коккинаки (вот когда вы в последний раз слышали, чтобы целый город предлагали назвать в честь живого лётчика, а не царя и не вождя?).
А он уже готовился к новому броску, через Атлантику. В апреле тридцать девятого, на той же «Москве», но на этот раз со штурманом Гордиенко (Бряндинский к тому времени уже разбился в авиакатастрофе), Володя вычертил по карте гигантскую кривую большого круга и провёл по ней самолёт от Хельсинки и Тронхейма мимо Исландии к самой южной оконечности Гренландии, а оттуда уже и к канадскому побережью, где в сумерках посадил машину на топкий островок Мискоу посреди залива Святого Лаврентия.
Восемь тысяч километров, двадцать два часа пятьдесят шесть минут, кровавые мозоли на ладонях от штурвала. С пятьдесят девятого года все рейсы из Москвы в Америку идут по той же ортодромической дуге, которую Володя Коккинаки проложил тогда первым.
Между тем, читатель, в небо вслед за Володей пошли младшие. Костя, он же Константин Константинович, в тридцать девятом и сороковом был в спецкомандировке в Китае, где сделал сто шестьдесят шесть боевых вылетов на И-153 «Чайке», лично записал на свой счёт трёх японских пилотов и ещё четверых в группе, сам однажды был сбит и спускался на парашюте на чужую землю.
Там же, в Китае, он подружился со Степаном Супруном, который когда-то ходил с Володей в «Красной пятёрке».
Когда грянул сорок первый, Супрун начал сколачивать из лётчиков-испытателей особый, 401-й истребительный полк. И своим заместителем попросил назначить Костю Коккинаки. Лётчик-испытатель Пётр Стефановский в книге «Триста неизвестных» вспоминал так:
«С. П. Супрун и К. К. Коккинаки старые боевые друзья. Они вместе воевали в Китае против японских самураев. Вполне понятно, почему Степан Павлович, приступив к формированию полка, попросил назначить своим заместителем именно Константина Константиновича, опытного, обстрелянного воздушного бойца».
Да и сам Константин в коротком очерке для сборника «В небе Китая» вспоминал, что в тридцать девятом году он испытывал в воздухе новые истребители, и точно тем же занимался его друг Степан Павлович Супрун, отличный лётчик-испытатель.
Четвёртого июля Супрун остался в воздушном бою над белорусской землёй. Полк принял Костя.
А накануне, третьего июля, в небе над той же Белоруссией закончился земной путь Александра, младшенького Саши. Командир звена сто двадцать восьмого скоростного бомбардировочного полка, младший лейтенант, на двухмоторном СБ.
Он бомбил немецкие танковые колонны под Борисовом на двенадцатый день войны, и самолёт его подбили.
«Его подобрали белорусские крестьяне», - рассказывала потом Ирина Коккинаки.
В архивных карточках Министерства обороны Александр Константинович Коккинаки числится как «пропал без вести в феврале сорок второго».
Валентин, самый младший в семье, сидел в это время на полевом аэродроме шестьдесят шестого штурмового полка. Весть об Александре пришла к нему в тот же день, и он продолжал летать.
Машина у него была штурмовик Ил-2, который у немцев получил мрачное прозвище (а ведь это, между прочим, было детище конструктора Ильюшина и старшего брата-испытателя Володи).
За полтора фронтовых года Валентина сбивали четырежды, и каждый раз он успевал посадить горящий «горбатый» и возвращался в строй.
Орден Ленина, капитан, командир эскадрильи.
В сорок втором его внезапно отозвали с фронта, потому что лётчик такого класса нужнее был на испытательном полигоне.
Тут бы и поставить точку, читатель, на счастливой судьбе. Только не в этой семье и не в эту эпоху.
В пятидесятом году герой воздушной войны, четырежды горевший и трижды тащивший осколки из тела, майор авиации Валентин Коккинаки внезапно загремел за решётку.
По какой именно статье его взяли, биографы лётчика и сегодня предпочитают аккуратно обходить молчанием. Через год он вышел на волю и угодил не куда-нибудь в туполевскую шарашку, а сразу за штурвал, потому что московский авиазавод номер двадцать три определил его к себе лётчиком-испытателем.
Сначала под его управлением шли серийные Ту-4, а потом и совсем новый стратегический бомбардировщик М-4 «Бизон» Мясищева, наш советский ответ американскому «Стратофортрессу».
Двадцать пятого августа пятьдесят пятого года экипаж Ильи Пронина, в котором Валентин шёл вторым пилотом, поднимал серийный М-4 номер 1417. Утро было пасмурное, на бетонке восемь человек заняли свои места.
Командир Пронин и Коккинаки в кабине, рядом штурман-навигатор Васильев и штурман-оператор Зайцев, в радиорубке Петухов, у моторов бортмеханик Ковальский, ведущий инженер Ильгисонис, а в самом хвосте, в тесном своём отсеке, сидел стрелок-бортрадист Виктор Бровкин. Машина пошла на разбег, оторвалась от земли, задрала нос на критический угол атаки и тут же сорвалась.
Из восьми выжил один, Бровкин в хвостовом отсеке, и восстанавливался он потом очень долго.
По воспоминаниям его соседа по коммуналке (мемуары сохранились на форуме лётчиков-испытателей):
«Дядя Витя Бровкин был нашим соседом по коммуналке. Я тогда был девятилетним пацаном, и мы ездили к нему в больницу».
После катастрофы Бровкину дали отдельную квартиру в заводском доме, а соседи остались в той же двухкомнатной.
Валентин Коккинаки, прошедший всю войну на «горбатом» Иле и четыре раза сажавший горящий штурмовик, в тот раз уже не вышел из кабины. Ему было тридцать девять.
А Володя летал ещё долго и не один. После войны в КБ Ильюшина, у Сергея Владимировича, сложился экипаж, какого никогда не знала и больше никогда не узнает мировая авиация.
За штурвалом сидел Владимир Константинович Коккинаки, вторым пилотом шёл Константин Константинович, а бортинженером работал Павел Константинович. Три родных брата на одной машине, ходили по облакам как по своему двору.
А сам Сергей Владимирович Илюшин, когда у него спрашивали про этого пилота, добродушно усмехался в седые усы и отмахивался:
— Был у меня за всю жизнь всего один пилот-испытатель, который ни разу мне ни одной машины не сломал.
За тридцать лет работы у Ильюшина больше семидесяти типов опытных самолётов, ни одной аварии, ни одной потерянной машины. В пятьдесят седьмом ему вручили вторую Звезду Героя, а в шестьдесят первом избрали вице-президентом Международной авиационной федерации, и ещё через несколько лет её президентом.
Последним самолётом, который он поднял в небо, стал Ил-62. Это был и последний самолёт самого Илюшина.
Дольше всех из братьев прожил Костя. Он дожил до 90 лет и упокоился на Кузьминском.
А аэропорт в Анапе с две тысячи девятнадцатого года носит имя Владимира Коккинаки.
Спросите завтра прохожего на улице Коккинаки в Москве, кто такие были «крылатые братья». В лучшем случае назовут одного.