Мой муж Дима позвонил в четверг вечером и сказал, что его мать, Алла Васильевна, просится пожить у нас пару недель. У неё в квартире прорвало трубу, залило соседей, теперь там ремонт, пыль и суета. Она на диванчике в зале поспит, ты даже не заметишь, заверил меня Дима. Я вздохнула, но кивнула. Со свекровью у нас были ровные, прохладно-вежливые отношения, виделись по праздникам, обменивались дежурными комплиментами. Две недели, думала я, это не срок. Потерплю.
Свекровь приехала на такси с двумя чемоданами и переносной клеткой с попугаем Кешей.
— Алла Васильевна, вы же говорили, на две недели, — осторожно заметила я, глядя на гору вещей в прихожей. — Зачем столько всего?
— А что, мне теперь в одном платье ходить? — фыркнула она. — Я не знаю, сколько этот ремонт продлится. Ты, Катя, лучше чай поставь. Я с дороги устала.
Кеша, попугай, тут же начал орать дурным голосом: «Алла — королева! Алла — королева!» Свекровь довольно улыбнулась и погладила клетку:
— Умная птица.
Я разложила её вещи в шкафу в зале, постелила свежее бельё на диван. Алла Васильевна прошла на кухню, открыла холодильник и недовольно поджала губы.
— Молоко жирное, колбаса какая-то дешёвая. Ты вообще следишь за питанием моего сына? Он же у тебя похудел!
Дима, стоявший рядом, промямлил:
— Мам, ну нормально всё.
— Нормально? — она всплеснула руками. — Ты посмотри на себя! Синяки под глазами! Катя, ты чем его кормишь?
Я молча налила чай. Две недели, повторила я про себя. Две недели.
Вечером, когда мы легли спать, я услышала, как свекровь гремит посудой на кухне.
— Порядок навожу, — бросила она через дверь.
Наутро я обнаружила, что все кастрюли переставлены, мои любимые специи выброшены в мусорное ведро, а на холодильнике висит список: «Купить: гречку, кефир один процент, куриную грудку не замороженную, творог обезжиренный». Дима, увидев список, только плечами пожал:
— Ну мама же как лучше хочет.
— Дима, она выбросила мои специи, — сказала я. — Которые мне мама из Индии привезла.
— Купим новые, не переживай.
Я промолчала. Две недели. Всего две недели.
Прошло две недели. Я, наивная, ждала, что Алла Васильевна начнёт собирать чемоданы. Вместо этого она принесла из магазина новые занавески в гостиную.
— Эти твои тряпки — безвкусица, — заявила она, сдёргивая шторы, которые мы с Димой выбирали вместе три года назад. — У меня глаз намётанный. Я в молодости на текстильной фабрике работала, я знаю, что в доме должно висеть.
— Алла Васильевна, это наша квартира, — тихо сказала я.
— Ваша? — она повернулась ко мне с усмешкой. — Квартира-то Димина. Он её до брака купил. А ты кто? Пришла, поселилась и думаешь — хозяйка?
Я замерла. Формально она была права: квартира действительно была куплена Димой до нашей свадьбы. Но мы прожили в ней вместе пять лет, сделали ремонт, обставили её на общие деньги.
— Вы забываетесь, Алла Васильевна, — голос мой дрогнул.
— Это ты забываешься, девочка, — отрезала она и повесила свои занавески, бордовые, тяжёлые, с золотыми кистями.
Вечером Дима, увидев новый декор, только вздохнул:
— Маму не переделаешь. Пусть тешится.
— Дима, она сказала, что я здесь не хозяйка, — я чувствовала, как к горлу подступают слёзы. — Что квартира твоя, а я никто.
— Она не это имела в виду, — он отвёл глаза. — Не начинай, Кать. У меня завтра совещание важное.
Я замолчала. А на следующий день Алла Васильевна переставила всю мебель в гостиной.
— По фэн-шую, — пояснила она.
Диван, на котором она спала, теперь стоял посреди комнаты, перегораживая проход на балкон. Мои книги она сложила в коробку и выставила в коридор:
— Пыль собирают. В доме должна быть чистота.
Кеша, попугай, орал с утра до ночи: «Алла — королева! Катя — дура! Алла — королева! Катя — дура!»
— Вы его научили? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает ярость.
— Птица правду говорит, — пожала плечами свекровь. — Устами попугая глаголет истина.
В тот вечер я впервые заплакала в ванной, включив воду, чтобы никто не слышал.
Прошёл месяц. О ремонте в квартире Аллы Васильевны больше не вспоминали. Зато она успела выбросить мой любимый плед, заявив, что он вонял собакой, хотя собаки у нас никогда не было, переставить посуду в шкафах так, что я не могла найти собственную чашку, сменить моё фото на заставке телевизора на своё и заявить соседке по площадке, что невестка у сына так, временное явление.
В тот вечер всё и случилось.
Я пришла с работы позже обычного, задержали на совещании. В прихожей меня встретил запах жареной рыбы, которую я терпеть не могу с детства. Алла Васильевна, конечно, знала об этом.
— Катя, — она вышла из кухни, вытирая руки о передник, — нам надо поговорить.
— Я слушаю, — я сняла пальто и замерла.
— Ты здесь лишняя, — сказала она спокойно, будто сообщала прогноз погоды. — Дима — мой сын. Квартира — его. А ты… ну какая из тебя жена? Готовить не умеешь, убирать не умеешь, родить до сих пор не смогла. Зачем ты ему?
В гостиной, я знала, сидел Дима. Он слышал каждое слово. И молчал.
— Алла Васильевна, — голос мой был ледяным, хотя внутри всё горело, — это вы здесь лишняя. Это мой дом. Мой и Димы. А вы гостья. Гостья, которая задержалась.
— Гостья? — она рассмеялась. — Дима! — крикнула она в сторону гостиной. — Скажи своей жене, кто здесь хозяйка!
Тишина. Потом шаги. Дима вышел в коридор, опустив глаза.
— Мам, ну зачем ты так… — пробормотал он. — Кать, не обращай внимания.
— Ты слышал, что она сказала? — спросила я.
— Она не со зла, — он потёр переносицу. — Ну характер у мамы такой. Ты же знаешь.
— Она сказала, что я лишняя в собственном доме, Дима. А ты стоишь и оправдываешь её.
— Кать, давай не будем скандалить при маме.
Я посмотрела на него долгим взглядом. Потом перевела взгляд на Аллу Васильевну, которая стояла, скрестив руки на груди, с довольной улыбкой.
— Хорошо, — сказала я. — Хорошо.
Я развернулась и ушла в спальню. Легла на кровать и уставилась в потолок. Внутри что-то сломалось. И одновременно что-то проснулось. Я молчала до одного вечера. Но тот вечер был уже близко.
На следующий день я взяла отгул. Пока Алла Васильевна ушла в магазин, а Дима был на работе, я села за ноутбук и начала искать. Первое, что я выяснила: квартира действительно была куплена Димой до брака. Но, и это было огромное «но», мы делали в ней капитальный ремонт уже в браке. Всё, что вложено в недвижимость после свадьбы, это совместно нажитое имущество. Я нашла чеки: натяжные потолки, новая сантехника, кухонный гарнитур, перепланировка балкона. Общая сумма почти полтора миллиона рублей. Моих денег там было больше половины.
Я набрала номер юридической консультации.
— Мне нужен совет по семейному и жилищному праву, — сказала я.
Юрист, женщина с уставшим голосом по имени Марина, выслушала меня за пятнадцать минут.
— Слушай сюда, Катя, — сказала она. — Во-первых, твоя свекровь временный жилец. Ты как член семьи собственника, вложившийся в ремонт, имеешь полное право требовать её выселения. Во-вторых, собирай доказательства: записывай разговоры, фотографируй, что она делает в квартире, фиксируй даты. В-третьих, поговори с мужем последний раз. Предупреди его. Если не одумается, подаёшь иск в суд.
— А если Дима встанет на её сторону?
— Тогда делишь имущество через суд. Квартира его, но вложения в неё общие. Можешь требовать компенсацию. Но сначала выселение свекрови. Это проще.
Я положила трубку и глубоко вздохнула. Потом достала из шкафа старый диктофон, который остался с университетских времён, проверила батарейки. Работает. Вечером я позвонила Лене, своей лучшей подруге. Лена психолог, и она единственная, кто понимал меня без слов.
— Катя, ты чего раньше молчала? — возмутилась она. — Она у тебя живёт месяц, а ты мне только сейчас говоришь?
— Я думала, само рассосётся.
— Не рассосётся. Такие, как твоя Алла Васильевна, сами не уходят. Их выносить надо. Слушай, у меня есть знакомая, поможет с квартирой, если что. И ещё: ты уверена, что хочешь жить с мужиком, который не встал на твою защиту?
Это был самый больной вопрос. Я не была уверена. Но сначала нужно было выиграть эту войну. Я начала вести дневник. Записывала каждое хамство свекрови, каждую переставленную вещь, каждое «Катя — дура» от попугая. Сфотографировала выброшенный плед, перевешенные шторы, коробку с моими книгами в коридоре. Включила запись на телефоне и положила в карман.
На следующий день Алла Васильевна снова завела свою песню.
— Катя, ты когда уже съедешь? — спросила она за завтраком. — Мы с Димой тут вдвоём прекрасно поместимся.
— Я никуда не собираюсь, Алла Васильевна. Это мой дом.
— Твой? — она засмеялась. — Дима, ты слышишь? Она думает, что это её дом.
Дима молча жевал бутерброд. Я посмотрела на него и ничего не почувствовала. Только холод.
— Алла Васильевна, — сказала я, глядя прямо на неё, — я даю вам неделю, чтобы вы добровольно покинули нашу квартиру. Если нет, будет суд.
Свекровь поперхнулась чаем. Дима поднял голову.
— Катя, ты чего? — он нахмурился. — Какой суд? Ты с ума сошла?
— Я всё сказала.
Я встала из-за стола и ушла в спальню. В кармане у меня была включённая запись.
Я выбрала пятницу. В пятницу вечером Дима всегда рано возвращался с работы. Я заранее договорилась с Леной и с Татьяной Ивановной, нашей соседкой по лестничной площадке. Татьяна Ивановна была женщиной старой закалки, председателем домового комитета и главным источником новостей для всего подъезда. Если надо было распространить информацию, лучше канала не найти.
— Катенька, я всё понимаю, — сказала она, когда я вкратце обрисовала ситуацию. — У меня самой такая свекровь была, царствие ей небесное. Я приду.
В семь вечера мы собрались в гостиной. Алла Васильевна сидела на диване с Кешей на плече. Дима в кресле, с кружкой пива. Лена и Татьяна Ивановна на стульях, которые я специально принесла с кухни.
— Что за собрание? — нахмурилась свекровь. — Катя, ты что устроила?
— Алла Васильевна, я хочу, чтобы все услышали правду, — сказала я спокойно.
Я достала телефон, подключила его к портативной колонке и нажала воспроизведение.
«Катя, ты когда уже съедешь? Мы с Димой тут вдвоём прекрасно поместимся…»
«Ты здесь лишняя. Дима — мой сын. Квартира — его. А ты… ну какая из тебя жена?»
«Дима, скажи своей жене, кто здесь хозяйка!»
Голос Аллы Васильевны разносился по комнате. С каждым словом лицо Димы становилось всё бледнее. Татьяна Ивановна качала головой. Лена смотрела на меня с гордостью.
Когда запись закончилась, в комнате повисла тишина. Кеша, попугай, вдруг выдал: «Катя — дура!» и Лена громко фыркнула.
— Это что такое? — голос Аллы Васильевны сорвался на визг. — Ты меня записывала?! Это незаконно! Я на тебя в суд подам!
— Подавайте, — я пожала плечами. — Запись сделана в моём доме, в общественном месте. Это допустимое доказательство. А вот ваше проживание здесь без договора и согласия всех собственников это незаконно.
— Катя, зачем ты так… — начал Дима.
— Молчи, — я впервые в жизни оборвала его. — Ты месяц смотрел, как твоя мать выживает меня из дома. Ты слышал, что она говорит, и молчал. Ты не муж, Дима. Ты сосед по квартире.
Татьяна Ивановна встала.
— Алла, — сказала она веско, — я завтра же соберу совет дома. Мы не потерпим в нашем подъезде такого безобразия. Чтобы через неделю духу твоего здесь не было.
— Вы не имеете права! — закричала свекровь. — Это квартира моего сына!
— Квартира да, — я шагнула вперёд. — Но я его законная жена. И я вложила в эту квартиру почти миллион рублей. Хотите судиться? Давайте. Я готова.
Я бросила на стол папку с чеками, квитанциями и распечатками статей из Гражданского кодекса. Алла Васильевна смотрела на меня с ужасом. Дима сидел, опустив голову.
— Я даю вам три дня, — сказала я. — Через три дня вас здесь быть не должно. Или я подаю иск о выселении. И, Дима…
Он поднял глаза.
— Ты тоже решай. Либо мы идём к семейному психологу и ты учишься быть мужем. Либо развод. И раздел имущества.
В комнате снова повисла тишина. Кеша, попугай, открыл клюв, но Лена шикнула на него, и он замолчал.
— Вот так, — сказала Татьяна Ивановна, поднимаясь. — Катюша, я с тобой. Если что, вызывай полицию.
Она вышла, хлопнув дверью. Лена обняла меня за плечи.
— Ты красотка, — шепнула она.
Три дня прошли. Алла Васильевна не съехала. Вместо этого она развернула бурную деятельность. На второй день она вызвала участкового. Явился молодой лейтенант по фамилии Кузнецов, с усталыми глазами и планшетом.
— Жалоба на самоуправство, — сказал он, оглядывая квартиру. — Гражданка Алла Васильевна утверждает, что вы её выгоняете на улицу.
— Она живёт здесь без договора, — спокойно ответила я. — Квартира в собственности моего мужа, но я член семьи собственника. Она временный жилец, срок проживания истёк. У меня есть доказательства того, что она нарушает порядок и создаёт невыносимые условия для проживания.
Я показала участковому фотографии переставленной мебели, выброшенных вещей, скриншоты переписки. Включила запись.
Лейтенант Кузнецов выслушал, посмотрел на Аллу Васильевну и вздохнул.
— Алла Васильевна, — сказал он, — я вам советую съехать добровольно. Гражданка Катя права: она имеет право требовать вашего выселения через суд. А учитывая доказательства, суд будет на её стороне. Не доводите до приставов.
— Это произвол! — закричала свекровь. — Я буду жаловаться вашему начальству!
— Жалуйтесь, — лейтенант пожал плечами и ушёл.
На третий день Алла Васильевна попыталась надавить на Диму. Я слышала их разговор через дверь спальни.
— Сынок, ты что, позволишь этой выгнать родную мать на улицу? Я тебя растила, ночей не спала! А она тебя окрутила, квартиру хочет отобрать!
— Мам, Катя права, — голос Димы звучал глухо. — Ты перегнула палку.
— Я перегнула?! — взвизгнула она. — Да ты без меня пропадёшь! Она тебя бросит, вот увидишь! А я твоя мать, я одна тебя люблю по-настоящему!
— Мам, хватит.
Я вышла из спальни.
— Алла Васильевна, — сказала я, — у вас есть два варианта. Первый: вы собираете вещи и уезжаете к себе домой. Ремонт у вас, я выяснила, закончился две недели назад. Второй: завтра я подаю иск в суд о вашем выселении. И тогда к вам придут приставы. Вы этого хотите?
Она смотрела на меня с ненавистью. Потом перевела взгляд на Диму.
— И ты это допустишь?
Дима молчал.
— Я тебя спрашиваю!
— Мама, — сказал он тихо, — уезжай. Пожалуйста.
В комнате повисла тишина. Кеша, попугай, вдруг выдал: «Катя — королева!» и я чуть не рассмеялась.
— Хорошо, — прошипела Алла Васильевна. — Я уеду. Но ты, Катя, ещё пожалеешь. И ты, Дима, тоже. Вспомнишь мать, когда она тебя бросит.
— Я не брошу, — сказала я. — Но это уже не ваше дело.
Вечером она начала собирать чемоданы. Громко, демонстративно, хлопая дверцами шкафов. Я сидела на кухне, пила чай и смотрела в окно. Сердце колотилось, но я знала, что всё делаю правильно.
Утром следующего дня за Аллой Васильевной приехало такси. Она вышла из гостиной с двумя чемоданами и клеткой с Кешей. Попугай, нахохлившись, молчал.
— Прощай, Дима, — сказала она, глядя мимо меня. — Надеюсь, ты одумаешься.
— Мам, я позвоню, — пробормотал он.
— Не надо.
Она повернулась ко мне. В её глазах было столько холода, что мне стало не по себе.
— А ты, Катя, думаешь, что победила? — она усмехнулась. — Война только начинается. Я знаю, как ты получила эту квартиру. Вернее, как ты в неё вписалась.
— О чём вы? — я нахмурилась.
— О том, что ты подделала подпись Димы на договоре с ремонтной бригадой. Я нашла копию.
У меня внутри всё похолодело. Это была ложь. Чистая ложь. Но я понимала, зачем она это говорит, чтобы посеять сомнения в Диме, чтобы оставить после себя яд.
— Вы можете говорить что угодно, — сказала я твёрдо. — Доказательств у вас нет, потому что этого не было.
— Посмотрим, — она поджала губы и вышла из квартиры, не попрощавшись.
Такси уехало. Мы с Димой остались вдвоём в прихожей. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел в пол.
— Она это специально, — сказала я. — Чтобы поссорить нас.
— Я знаю, — он поднял глаза. — Кать, прости меня.
— За что?
— За всё. За то, что не защищал тебя. За то, что боялся маму больше, чем потерять тебя.
Я молчала. Простить? Я не знала, смогу ли. Слишком много было сказано, слишком много сделано.
— Я хочу попробовать, — сказал он. — Психолог, всё, что ты скажешь. Я не хочу тебя терять.
Я посмотрела на него долгим взглядом.
— Хорошо, — сказала я наконец. — Попробуем. Но с одним условием.
— Каким?
— Твоя мать больше никогда не переступит порог этого дома. Никогда, Дима. Ты понимаешь?
Он кивнул.
— Я понимаю.
Мы стояли в прихожей, и между нами была пропасть. Но я видела, через неё ещё можно перекинуть мост. Если он захочет. Если я захочу. Я прошла в гостиную. Сняла бордовые шторы с золотыми кистями и выбросила их в мусорный пакет. Потом повесила наши старые, светлые, прозрачные, которые мы выбирали вместе три года назад. Дима стоял в дверях и смотрел.
— Красиво, — сказал он.
— Я знаю.
В этот момент за окном закричала ворона. Я вздрогнула, на секунду показалось, что это Кеша. Но нет. Попугай уехал. Война закончилась. Или только начиналась, кто знает.
Прошло полгода. Алла Васильевна больше не появлялась в нашей квартире. Она, как я и ожидала, попыталась подать на меня в суд за клевету и незаконную запись, но юрист Марина помогла мне составить ответный иск. Судья, посмотрев материалы, отказал свекрови в удовлетворении требований. Более того, ей было вынесено предупреждение о недопустимости злоупотребления правом.
Дима ходит к психологу. Раз в неделю, по четвергам. Мы ходим вместе, к семейному терапевту. Это трудно. Иногда мы кричим друг на друга прямо в кабинете. Иногда молчим всю дорогу домой. Но мы пытаемся.
С матерью он общается по телефону редко, раз в месяц. Она всё ещё пытается манипулировать, но он научился говорить «нет». Я слышала один такой разговор случайно.
— Мам, я не приеду на выходные. У нас с Катей планы.
— Она тебе запрещает видеться с матерью?
— Нет. Я сам так решил. Пока.
Пока. Это слово даёт надежду.
Я сменила работу. Новая должность, больше денег, меньше нервов. Купила абонемент в спортивный зал и записалась на курсы составления букетов, просто для души. Лена говорит, что я расцвела. Может, и так.
Недавно я встретила Татьяну Ивановну в лифте. Она рассказала, что Алла Васильевна пыталась вернуться в наш подъезд, просто зайти в гости к сыну, но дежурная по подъезду её не пустила.
— Правильно сделала, — сказала Татьяна Ивановна. — Такие, как она, не меняются. Береги себя, Катюша.
Я берегу.
Вчера мы с Димой сидели на кухне и пили чай. Он вдруг сказал:
— Знаешь, я только сейчас понял, как сильно тебя люблю. И как сильно боялся тебя потерять.
Я ничего не ответила. Просто взяла его за руку.
За окном кричала ворона, наглая, громкая, совсем как Кеша. Я улыбнулась. Пусть кричит. Это мой дом. Моя жизнь. И я больше никогда не позволю никому сделать меня лишней в собственном доме.