И вновь - письмо от Зинаиды Тимофеевны Старжинской (Оренбургская область, город Медногорск). Она - дитя войны, сорок первый встретила пятилетней девочкой в Белоруссии, о чем уже рассказывала нам (опубликовано здесь). Сегодня - продолжение.
«В июне сорок первого мы пережили обстрел фашистских самолетов и еще оставались в своей деревне Шатрово, которая была оккупирована немцами.
В один из тех страшных дней фашисты загнали всех жителей в их хаты и запретили выходить даже на крыльцо. Родители (мой папа был инвалидом с детства, ходил только на одной ноге, ступня другой была сломана) закрыли дверь в хату.
Выходить запрещено – но меня нельзя было остановить! Дверь закрыта? Поднимаюсь на цыпочки, пробую открыть, но она скрипит на все лады… Мама не видит. Дверь я открыла, копошусь внизу, высовываю голову, гляжу в сторону калитки и в ужасе замираю: калитку открывает огромный фашист и целится из длинной винтовки…
Мама успевает схватить меня, и в эти секунды пуля застревает в дверном косяке.
А в какой-то из дней на улице деревни стояла грузовая машина и в ней уже находились несколько детей. Мама срочно нас троих – меня, сестричек Веру и Эдзю – подвела к картошке, растущей около нашей хаты. Сказала мне: «Ложись в борозду и ползи так, чтобы картофельная ботва ни в коем случае не шевелилась! Если немцы увидят, что ботва шевелится, то нас всех расстреляют!»
Что такое расстрел, мы уже знали. В тот день фашисты забирали из хат маленьких детей, чтобы увезти их в концентрационный лагерь смерти в Саласпилсе. Там из детей выкачивали кровь для гитлеровских солдат.
…Мы ползли, проталкивая свое тельце среди картофельной ботвы, останавливаясь, если ботва начинала качаться. Доползли до кустов на берегу Западной Двины, спрятавшись, просидели до глубокой ночи.
Мы очень долго ждали маму, слышали, что в той стороне, куда она ушла, сильно бомбили. Оказалось, что мама долго была без сознания, ее засыпало землей после разрыва бомбы. Очнувшись, она поняла, что левая рука свободна, и стала выбираться из этой своей могилы. После войны мама долго болела, потому что при бомбежке получила контузию. А тогда она спасла нас от угона на верную смерть в Саласпилсе…
Немцы иногда исчезали из деревни. В один из таких случаев люди вернулись из леса, чтобы успеть собрать какой ни на есть урожай между деревней и железной дорогой (там было небольшое поле).
Солнце сжигало воздух и землю. Люди очень спешили, никто не знал, когда и откуда могут появиться немцы. Я тоже была там – я очевидец. Всё помню, как будто «сфотографировала» своими глазами. Ребенок страшной войны обязан говорить, что было, чтобы люди, живущие сейчас, были бдительными. Фашизм лицемерен, он часто скрывается за маской хорошего человека - это страшно!..
Тогда воздух звенел, земля просила пить. То там, то здесь над полем пшеницы разгибались людские спины, мелькали платки, серпы. Женские руки уже связали несколько снопов. Вдали послышался шум приближающегося поезда… Жуткой силы взрыв потряс воздух. Поезд мгновенно превратился в огромную движущуюся вздыбленную гору. Вагоны вскакивали, вздымались, переворачивались, опрокидывались колесами вверх, горели. Казалось, что огонь пытался дотянуться до неба…
Горели снопы, горел воздух, горела земля. Строчили автоматы. Солнце исчезло во мраке дыма… Вдруг из этого кромешного ада вынырнул и пошел на меня какой-то мужчина в помятой темной шинели, дрожащими руками срывающий свастику с плеч и с груди. Он причитал: «Партизан! Партизан!»
Вагоны продолжали гореть. Человеческие фигуры метались по горящему полю. Женщины бежали в сторону деревни. Кто-то падал и вновь поднимался, гонимый страхом, а кто-то навсегда остался на белорусской земле. Кого-то из фашистов партизаны добили, кого-то взяли в плен и увели в лес…
Постепенно солнце пробилось сквозь дымные тучи, нависшие над деревней. Оставшиеся в живых собрались у маленькой хаты. В раскрытое окно просунули крышку гроба. Потом на руках выплыл гроб, и после этого вынесли единственную дочь хозяина и хозяйки этой старой покосившейся хаты. Девушку положили в гроб. Ее живот был прошит автоматной очередью.
Деревня очень торопилась и собирала теперь вместо хлеба сельчан, не успевших добежать домой… Деревня хоронила свое еще не прошедшее будущее».