В Тарнуве его называли «головным атаманом партизанского штаба», в Варшаве генерал-хорунжим, в Звенигородском уезде о нём слагали песни ещё с восемнадцатого года.
Польские офицеры вытягивались при встрече, петлюровские старшины ловили каждое слово, чекисты в Харькове грызли карандаши над донесениями о его рейдах.
Юрко Тютюнник умел выходить из любого окружения, обманывать любую разведку и поднимать сёла одним взглядом. Вот только в ночь на шестнадцатое июня двадцать третьего года этот человек упал на холодный днестровский песок и пролежал в беспамятстве несколько часов.
Чтобы понять, как такое вышло, придётся, читатель, отмотать ленту лет на пять назад.
Юрий Осипович родился в обычной мужицкой семье в селе Будище, что под Звенигородкой. По материнской линии он, между прочим, доводился внучатым племянником самому Тарасу Шевченко, ведь его родная бабушка по матери была младшей сестрой поэта, Ярина (об этом родстве Тютюнник при случае любил напомнить).
Окончил он агрономическое училище в Умани, поучился на двухмесячных офицерских курсах, повоевал на германском фронте и дослужился до прапорщика.
Потом наступил семнадцатый год, и тихий агроном превратился в одного из самых известных атаманов Правобережья. Зимой восемнадцатого его вольное казачество держало целый Звенигородский уезд, разоружая большевистские отряды Муравьёва и давая приют беглецам разной масти, среди которых оказался и будущий гетман Скоропадский.
Дальше Тютюнник прошёл обычный путь украинского офицера тех лет- служба под Центральной радой, потом при гетмане Скоропадском, потом в Директории и в армии УНР, где он дослужился до генерал-хорунжего, командовал Киевской дивизией, а после возглавил Партизанско-повстанческий штаб, базировавшийся в польских Львове и Тарнуве.
И вот тут начинается интересное.
Осенью двадцать первого года Симон Петлюра, выслушав доводы своего штабиста, утвердил план Второго Зимнего похода. Тютюнник возглавил главную, Волынскую группу, без малого девять сотен бойцов, плохо одетых, с винтовками царских образцов и обмороженными ногами.
Лезть в петлю осенью двадцать первого было идеей, мягко говоря, спорной. Командарм Первого Зимнего похода Михаил Омельянович-Павленко позднее в эмиграции записал об этом так:
«У меня нет данных, что именно толкнуло его на Второй Зимний поход, закончившегося Базаром».
А ждали Тютюнника, читатель, очень основательно.
Сотник армии УНР Пётр Ващенко, изучавший потом цифры в книге «До рейду 1921 року», привёл сводку, от которой у любого атамана опустились бы руки:
«В августе 1921 года на территории УССР дислоцировались 14 стрелковых и 4 кавалерийские дивизии, отдельная пограничная дивизия Киевского военного округа (3 бригады), отдельные технические части, авиаподразделения, 23 бронепоезда».
На горстку петлюровских партизан красные сосредоточили целую армию, а решающий удар нанесла 9-я кавалерийская дивизия Григория Котовского, который только что управился с восстанием Антонова на Тамбовщине (до командования 2-м кавкорпусом ему оставался ещё почти год, он станет комкором только в октябре двадцать второго).
Мешок захлопнулся под местечком Базар. Из трёхсот пятидесяти девяти пленных петлюровцев, отказавшихся отречься от УНР и перейти в Красную армию, к двадцать второму ноября не осталось ни одного, их вывели и расстреляли днём, в половине двенадцатого.
Сам атаман с горсткой уцелевших всё-таки сумел уйти обратно за Збруч.
...В Тарнуве жизнь побитого атамана покатилась по обычной эмигрантской колее. Тесная квартира на двоих с женой и маленькой дочкой, постоянное безденежье, ссоры с самим Петлюрой, у которого Тютюнник за провал похода числился теперь главным виновником.
Самолюбивый головной атаман в эти годы засел за книгу под названием «С поляками против Украины», в которой выводил вчерашнего кумира безо всякой пощады.
«"Национальные герои" типа Петлюры и Левицкого торговали землями украинской нации, душами миллионов украинских рабочих и крестьян, торговали, скрываясь, как воры от народного глаза», — писал он, и читать это бывшим соратникам было больно.
К двадцать второму году Тютюнник был на ножах со всеми, включая поляков, чья «дефензива» не спускала с него глаз.
Вот этим-то моментом и воспользовалось ГПУ.
В Киеве задачу взял на себя Ефим Евдокимов, полпред ГПУ на Правобережной Украине, а из Москвы за делом следил лично Артур Артузов, начальник контрразведывательного отдела.
Главным же исполнителем стал двадцатичетырёхлетний бывший красноармеец из-под Елисаветграда по фамилии Даниленко, работавший под псевдонимом «Карин». Парень обладал даром, для тех лет редкостным, он умел вживаться в чужую шкуру так, что отличить его от настоящего повстанческого командира не могла даже опытная польская контрразведка.
Артузов, ознакомившись с отчётами Карина, в двадцать втором году лично приехал в Киев и санкционировал большую игру.
Идея, легшая в основу операции (позднее она получила ласковое чекистское имя «Синдикат-4», хотя в документах проходила ещё и как «Дело № 39», и как операция «Тютюн»), была проста, как и всё гениальное.
На территории Советской Украины якобы существует мощная подпольная организация под названием «Высшая военная рада», объединившая остатки повстанкомов и ждущая только опытного полководца, чтобы поднять всю страну.
В роли полководца чекисты, естественно, видели самого Тютюнника. В роли связного выступал Григорий Заярный, бывший повстанческий командир, человек проверенный, своих не подведёт, тот, кого сам атаман считал не то что товарищем, а почти младшим братом.
А что Заярный к двадцать третьему году давно работал на Лубянку, об этом сам Тютюнник узнает уже на советском берегу.
Письма от «руководства» рады шли в Тарнув одно за другим. Карин, Заярный и другие агенты (среди них был и старый помощник атамана Йосип Добротворский, давно перевербованный чекистами) вели игру с такой обстоятельностью, что Тютюнник, человек битый и осторожный, в конце концов поверил во всё.
К тому же фон у этой легенды был самый правдоподобный. Сами чекисты в одном из своих июньских донесений двадцать третьего года признавались начальству:
«Бандитизм на Украине все усиливается и носит характер подготовки почвы для широкого повстанческого движения. Крестьяне под влиянием усилившейся агитации петлюревцев, кулачества и духовенства представляют благоприятную почву для бандитизма».
На таком фоне рассказы Заярного о тысячах ждущих своего командира повстанцев звучали как чистая правда.
Перед самым отъездом из Тарнува Тютюнник, как рассказывали потом близкие, прощался с женой коротко. Подал руку, поправил шинель, кивнул на спящую в кроватке дочь.
— Если всё выйдет, через месяц встретимся в Киеве, — сказал он негромко.
Жена молча подала ему фуражку.
В ночь на шестнадцатое июня двадцать третьего года Тютюнник в сопровождении своих «повстанцев» спустился к Днестру. Лодка тихо отчалила от румынского берега (Днестр в те годы разделял не Польшу, а Бессарабию, которую после семнадцатого удерживали румыны, именно через неё чекисты и вывели атамана в УССР), гребцы налегли на вёсла.
Атаман, по словам современников, был необычно молчалив, поправлял револьвер под шинелью, всматривался в темноту. На том берегу его уже ждали пограничники в крестьянских кожухах, разыгрывавшие повстанческую охрану.
— Юрий Осипович, наши, — шепнул один из спутников, помогая атаману сойти на песок.
К ним подошёл человек в папахе, негромко назвал пароль. Тютюнник ответил, и пароль оказался верный. И тут из-за прибрежного куста вышел второй встречающий, и третий, и сразу стало всё понятно. Кобуры у всех были расстёгнуты.
Что произошло дальше, биографы пересказывают одной короткой фразой. Современники свидетельствовали, что атаман «после ареста упал в обморок и отошёл от шока только спустя несколько часов».
Я долго пытался представить себе эту картину, в которой бывалый офицер, прошедший германский фронт, переживший разгром под Базаром и не одно отступление, лежит на холодном днестровском песке и не может подняться.
Признаться, я не сразу поверил, а потом подумал, что бывает и такое потрясение, от которого ноги отказывают и у самых железных. Особенно когда вдруг понимаешь, что вся подпольная армия, ради которой ты жил пять лет, существовала только в голове молодого чекиста, получившего за тебя в награду золотые часы.
Дальше всё пошло по знакомому сценарию. В харьковскую тюрьму к арестованному генералу привезли жену Веру и маленькую дочь Ольгу. Девочка не сразу узнала отца, отшатнулась, спряталась за материнский подол.
— Папа, — нерешительно позвала она потом из-за решётки.
Жена молчала, прижимая дочку к себе.
Разговор, последовавший за этим свиданием, оказался коротким. Двадцать восьмого декабря двадцать третьего года Тютюнник был амнистирован, а вскоре в советских газетах появилось сообщение, что генерал-хорунжий не арестован, а добровольно перешёл на сторону советской власти.
Само донесение чекистов того времени звучало бодро:
«Успешно продолжается ликвидация бандитизма на Украине… Кроме того, арестованы все наиболее известные петлюровские атаманы».
Вы, читатель, легко догадаетесь, какое место в этом списке отводилось теперь Тютюннику.
Поселили его в Харькове. Дали кафедру в школе красных командиров, где бывший атаман читал курс под названием «Тактика партизанской и контрпартизанской борьбы» (и слушать его, говорят, сбегались со всех курсов). Потом Тютюнника пристроили сценаристом во Всеукраинское фотокиноуправление, ВУФКУ.
В двадцать шестом году он сыграл сам себя в приключенческой ленте «ПКП», что расшифровывалось как «Пилсудский купил Петлюру», а в двадцать седьмом по сценарию, который Тютюнник написал в соавторстве с украинским поэтом Майком Йогансеном (под псевдонимом «Юртик»), Александр Довженко снял свою знаменитую «Звенигору».
Правда, от первоначального сценария после режиссёрской доводки остались, по словам самого Довженко, процентов десять, и оба автора демонстративно сняли свои имена с титров. От грозного атамана до сценариста украинского Голливуда оказалось, как видим, рукой подать.
Свою роль он отыграл до конца. Двенадцатого февраля двадцать девятого года бывшего генерал-хорунжего арестовали в Харькове по делу мифической «Украинской военной организации» и этапом отправили в Москву. Двадцатого октября тридцатого года Юрия Осиповича Тютюнника свели в подвал внутренней тюрьмы ОГПУ на Лубянке, и оттуда он уже не поднялся - ни суда, ни прокурора, только короткая запись в деле: изменник и шпион.
Вот она, судьба-то, читатель, какова, страшнее засады под Базаром оказался для атамана не бой, а тихий разговор с молчаливым человеком в кожанке на песчаном берегу Днестра.
А золотые часы, которыми наградили молодого Карина за ту ночь, прослужили ему очень долго. Сергей Даниленко-Карин дослужился до полковника, в сорок седьмом мирно ушёл в отставку по здоровью и доживал свой век глубоким стариком вплоть до восемьдесят пятого года, не застав всего шести лет до распада того государства, которому так артистично служил.