На моей старой работе, в те редкие часы, когда отчеты были сданы, а новые задачи еще не прилетели, в кабинете воцарялась особая атмосфера. Мы пили крепкий чай и делились историями, от которых по коже бежали мурашки. Одной такой историей поделилась Елена, наш старший бухгалтер — женщина серьезная, сухая и совершенно не склонная к фантазиям. Но, рассказывая о своей юности, она заметно бледнела и постоянно поправляла воротник блузки.
Дело было в конце восьмидесятых под Псковом. Лена тогда была семнадцатилетней девчонкой и жила с родителями в огромном, потемневшем от времени бревенчатом доме. У дома был свой характер: крутая лестница на второй этаж, приземистая пристройка и вечный запах старого дерева и сушеных трав.
Каждую весну родители уезжали на пару недель к бабушке в соседний район. Обычно Лену тащили с собой, но в тот год она заупрямилась. Сказалась простуженной, хотя, как она сама признавалась с усмешкой, это было типичное «воспаление хитрости». Уж очень ей хотелось остаться хозяйкой в большом доме и пригласить подругу из соседней деревни, Светку. После долгих препирательств отец сдался, выдал список инструкций — от запоров на дверях до кормежки кошки — и укатил на стареньком «Москвиче».
Первые два дня пролетели как в тумане: танцы в сельском клубе, прогулки до заката и пьянящее чувство свободы. Странности начались на третий вечер.
Девушки решили устроить «взрослые посиделки». Зная, что у отца в кладовке припрятана баклажка ядреной домашней браги, они отлили немного в кувшин и расположились на первом этаже. В комнате стоял тяжелый антикварный стол, а рядом — массивное трюмо с пожелтевшим от времени зеркалом. Свет в доме был тусклый, лампочка под потолком едва разгоняла сумерки, углы комнаты тонули в густой тени.
Трюмо стояло чуть сбоку от стола. Первой неладное заметила Светка. Она вдруг замолчала на полуслове, уставившись в сторону зеркала.
— Лен… там кто-то есть, — прошептала она, не сводя глаз с отражения.
Елена обернулась. В глубине зеркального полотна, за границей их освещенного круга, мелькнула высокая тень. Словно кто-то выглянул из невидимой двери и тут же скрылся. Сначала девушки списали всё на игру воображения и алкоголь, но через минуту Лена сама увидела это: в зеркале, прямо за их спинами, стоял мужчина. Высокий, в чем-то темном, с лицом, которое казалось размытым пятном. Он не двигался, просто смотрел на них из того, зазеркального мира.
Вскрикнув, девчонки бросились к выключателю. При ярком свете комната казалась пустой и безопасной, но холодок уже поселился под сердцем. Спать легли вместе на втором этаже, запершись на все засовы. Кошка Муська, которая обычно спала на чердаке, в этот раз прибежала к ним и забилась под одеяло, мелко дрожа.
Сон пришел тяжело, но посреди ночи обе подскочили как от удара. Снизу, из пустой гостиной, донеслись звуки. Кто-то перебирал струны старой гитары, висевшей на стене. Это не была мелодия — просто резкие, злые щипки, от которых резонировал весь дом.
Муська выскочила из-под одеяла, выгнула спину дугой и зашипела, глядя на закрытую дверь спальни. В следующую секунду прямо за дверью раздалось тяжелое, натужное дыхание. Словно там стоял человек, только что пробежавший марафон. Слышно было, как грубая ткань трется о дверное полотно.
— Открой… — послышался не то шепот, не то скрип половиц.
Лена, охваченная ужасом, который сменился отчаянной яростью, вскочила и щелкнула светом. За дверью тут же всё стихло. Лишь послышалось мерзкое, сухое шуршание, будто кто-то волочил по полу сухую кожу или мешковину. Звук удалялся, спускался по лестнице, пока не затих внизу, прямо там, где стояло зеркало.
До рассвета они сидели, обнявшись и боясь пошевелиться. Кошка так и не расслабилась до самого утра, не сводя глаз с порога.
Как только взошло солнце, Лена собрала вещи, заперла проклятый дом и вместе со Светкой ушла в её деревню. Там они и дождались возвращения родителей. Когда отец выслушал историю, он только хмуро посмотрел на трюмо и велел матери накрыть его плотной тканью. Больше в доме ничего подобного не происходило, но Елена до конца жизни так и не смогла заставить себя спать в полной темноте. Она клялась нам, что тот мужчина в зеркале не был тенью — она видела, как в тусклом свете блеснули его неестественно белые зубы, когда он беззвучно смеялся над их страхом.