Поездка в Москву для меня всегда была сродни выходу в открытый космос. Сама я водить панически боюсь: поток машин кажется мне стадом разъяренных бизонов, а дорожные знаки — зашифрованными проклятиями. Как назло, в тот день все «автомобилизированные» друзья были заняты, а электрички словно сговорились, выставив в расписании огромные окна. Дела не ждали, и пришлось звонить частнику по рекомендации.
Андрей Федорович оказался мужчиной старой закалки. Крепкие руки на руле старенькой, но вылизанной до блеска «Шкоды», запах мятных леденцов в салоне и удивительное спокойствие. Когда мы наглухо встали в пробке на выезде, он даже бровью не повел.
— Не переживайте, милая, — усмехнулся он, заметив, как я нервно поглядываю на часы. — Москва не убежит, а суета на дороге — первый шаг в кювет.
Слово за слово, мы разговорились. Андрей Федорович оказался прекрасным рассказчиком. Узнав, что я увлекаюсь всякой чертовщиной, он хитро прищурился в зеркало заднего вида.
— Про «черных автостопщиков» и призрачные фуры рассказывать не буду, — он поправил воротник фланелевой рубашки. — Это всё байки для молодняка. Расскажу-ка я вам лучше про свою тёщу.
— А она тут при чем? — удивилась я, ожидая истории о проклятых перекрестках.
— Ох, — водила снова хмыкнул, — она всегда была «при чем». В каждую дыру затычка, Царствие ей Небесное. Вредная была баба, свет таких не видывал. Машка-то, жена моя — душа-человек, тихая, слова поперек матери не скажет. А Александра Евдокимовна этим и пользовалась. Всю жизнь меня перед ней честила: и руки-то у меня из задницы, и характер — не дай Бог.
Он замолчал, пропуская в ряд наглого таксиста, и продолжил:
— Что бы я ни сделал — всё не в кассу. Ремонт затею — обои кривые. В Крым семью вывезу — голодранец, другие-то в Ниццу ездят. С друзьями пивка выпью — алкаш беспросветный. Но больше всего её задевало моё вождение. Сама за семьдесят пять лет к рулю ближе чем на три метра не подходила, но знала, ёшкин кот, как надо! Сядет сзади, губы подожмет и бубнит над ухом: «Куда прешь?», «Чего плетешься?», «Лихач недоделанный!». Я, бывало, так рявкал, что птицы с деревьев осыпались.
Андрей Федорович вдруг посерьезнел.
— Два года назад она преставилась. Похоронили со всеми почестями, Машка плакала, я, грешным делом, вздохнул с облегчением. А на тридцатый день — аккурат до сороковин — поехал я на дачу. Утро было серое, туманное. Дорога — пустая, ровная, как струна. Я нажал на газ, стрелка спидометра поползла к сотне. В салоне играло какое-то тихое ретро, и я почти задремал с открытыми глазами.
И вдруг — холод за шиворотом. Прямо физический, будто в машине окно открыли. И голос. Тот самый, скрипучий, с характерным «оканьем»:
— Куда, дурак, полетел-то?! Жить, что ль, надоело?
У меня волосы на загривке дыбом встали. Я рефлекторно глянул в зеркало — заднее сиденье пустое. Только туман за стеклом клубится. «Переутомился», — думаю. А голос снова, уже злее, прямо над самым ухом:
— Убьешься, старый осел! Кто внуку помогать будет? Машка-то одна не сдюжит!
Я сижу, вцепился в руль до белых костяшек. В голове мысли в кучу: какой внук? Сыну тринадцать, дочка в институте, какая им помощь? Но газ не сбавляю — злость взяла. Даже с того света учить меня вздумала! Игнорирую, смотрю только вперед. И тут в салоне раздался звук, который я ни с чем не спутаю: хлопок ладонью по ткани. И чувствительный такой, тяжелый удар по правому плечу. Как будто она меня за куртку дернула.
— Езжай медленнее, я тебе говорю! — проорала она так, что в ушах зазвенело.
Здесь уж я не выдержал. Тормоз в пол, машину немного повело, я остановился на обочине и как гаркну:
— Да замолчите вы, мама! Дайте хоть разок спокойно доехать, а то и правда расшибемся к чертовой матери!
Тишина. Только мотор работает. Я сижу, дышу как загнанная лошадь, и тут до меня доходит... Тёщенька-то моя уж три недели как на кладбище в лучшем из миров почивает. Повернулся — сзади никого. Только коврик резиновый чуть смят, будто на него ноги ставили. Весь остальной путь я тащился сорок километров в час. И, знаете, не зря. Буквально через пять километров на крутом повороте увидел страшный завал: фуру сложило, три легковушки в гармошку. Случись это на пять минут раньше, на моей скорости — я бы аккурат под прицеп влетел.
Домой я вернулся сам не свой. Мария встретила меня в дверях, бледная, глаза красные.
— Андрюша, — говорит, — Наташка звонила... Беременная она. Свадьбу надо играть, парень там сокурсник, ни кола ни двора. Как же мы теперь? Потянем ли?
Я на табуретку так и сел. Вспомнил слова про внука.
— Потянем, Маш, — говорю. — Куда мы денемся. Нам теперь нельзя иначе.
Через несколько месяцев родился Сашка. Назвали Александром — в честь тёщи, Александры Евдокимовны. Она ведь, получается, не только правнука напророчила, но и меня от верной гибели уберегла.
Андрей Федорович замолчал, выруливая к моему подъезду.
— С тех пор я, милая, больше восьмидесяти не езжу. И если вдруг кажется мне, что в салоне табаком потянуло или холодок пробежал — я сразу по тормозам. Знаю: мама бдит.
Он подмигнул мне, и я, выходя из машины, почему-то вежливо поклонилась пустому заднему сиденью. На всякий случай.