Лето в доме Михаила и Вероники всегда начиналось с одного и того же: в конце мая брат Миши, Дима, привозил свою дочь Арину. Девочка оставалась гостить у них до середины августа.
Никто никогда не возражал, даже наоборот, их младшая дочка Полина, шестилетняя шустрая девчонка, просто обожала кузину. Арина была старше на три года, энергичная, болтливая, вечно придумывающая какие-то игры и шалости. Полина тянулась к ней как к непререкаемому авторитету. Михаил частенько подшучивал: «Смотри, Вероника, наша Полинка скоро копией Арины станет, такая же юла». Жена только смеялась в ответ: «Ну и хорошо, пусть растут вместе, а то со старшей слишком большая разница».
Двадцать один год был их старшей дочери, Оксане, которая съехала в бабушкину квартиру на другом конце города.
В тот год Арина приехала как обычно, с огромным рюкзаком, полным ерунды и с вечным желанием куда-то бежать, что-то мастерить. Первые недели пролетели незаметно: походы в парк, мультики до ночи, ссоры из-за пульта и мгновенные примирения.
Вероника, женщина с мягким характером, только успевала варить супы и успокаивать девчонок, когда те начинали визжать на весь дом. Михаил возвращался с работы, устало бросал ключи на тумбочку и с порога спрашивал:
— Ну что, банда, как дела? Набедокурили?
— Ничего особенного, — отмахивалась Вероника, — только Полина раскрасила себе лицо Ариниными фломастерами, а Арина съела почти весь торт, который я пекла к чаю. Мелочи.
Но ближе к середине июля Вероника начала замечать странное. Кошелек ее всегда лежал в ящике прикроватной тумбочки, и денег она тратила не так уж много. В основном на продукты и мелочи для девчонок. И вот однажды утром она пересчитывала их, собираясь за продуктами, и обнаружила, что не хватает пятисотрублевой купюры. Она перерыла всю тумбочку, потом заглянула под кровать — нет. Вероника расстроилась, но списала на свою забывчивость: мало ли, могла истратить на хлеб да и забыть. Через два дня история повторилась — снова пропали пятьсот рублей, и на этот раз Вероника была совершенно уверена, что не брала. Она уже хотела сказать Михаилу, но тут случай все расставил по местам.
После обеда, когда Полина уснула в своей комнате, Вероника тихонько шла на кухню и вдруг замерла в дверях спальни. Дверь была приоткрыта, и сквозь щель она увидела Арину. Девочка стояла спиной к выходу, склонившись над тумбочкой, и ее маленькие пальцы шарили в кошельке. Вероника потеряла дар речи. Такой подлости от этой общительной, открытой девчонки она никак не ожидала. Она толкнула дверь, и та со скрипом отворилась. Арина вздрогнула как ужаленная, кошелек выпал из рук, и две сторублевые бумажки упали на пол.
— Арина, что ты делаешь?— спросила женщина
Девочка замерла, лицо ее стало белым как мел, губы задрожали.
— Я... я ничего, тетя Вероника, я просто... просто хотела посмотреть, — промямлила она, и глаза ее наполнились слезами.
— Посмотреть? — Вероника подошла ближе и подняла с пола деньги. — На что посмотреть? Ты вытаскивала купюры из моего кошелька. Я не слепая. Давай-ка присядем и спокойно поговорим.
Она не стала кричать. Вероника вообще была не из тех, кто повышает голос на детей. Она отвела Арину на кухню, посадила на табуретку, налила ей компоту и сказала:
— Объясни мне, зачем ты это сделала. Ты же не маленькая, тебе девять лет. Что тебе не хватает? Мы тебя кормим, покупаем игрушки и сладости. Зачем красть?
Арина плакала навзрыд, уткнувшись носом в ладони, и сквозь всхлипы бормотала:
— Не знаю... я не знаю... просто хотела купить киндер-сюрприз в ларьке, когда мы с Полиной гуляли... А потом я подумала, что вы не заметите...
Вероника вздохнула.
— Деньги просто так не появляются, Арина. Мы с дядей Мишей работаем, чтобы их заработать. Если тебе что-то нужно, попроси. Красть очень плохо. Понимаешь?
Девочка закивала, вытирая слезы рукавом футболки.
— Простите, тетя Вероника, я больше никогда...
— Ладно, — мягко сказала Вероника. — Я не буду говорить дяде Мише, если ты дашь мне честное слово, что это не повторится.
— Даю! Даю честное слово! — Арина бросилась ей на шею.
Вероника погладила ее по голове и подумала, что инцидент исчерпан. Как же она ошибалась.
Прошло две недели. Михаил вернулся с работы пораньше, скинул мокрые от дождя ботинки и прошел в спальню переодеться. Вероника возилась на кухне с ужином, Полина рисовала за столом. И вдруг из спальни донесся такой рев, что у Вероники выпала ложка из рук. Это был голос Михаила, низкий, разъяренный, какого она не слышала никогда, даже когда их старшая дочка разбила машину.
— Арина! Арина, твою мать! А ну иди сюда!
Вероника бросилась в коридор и увидела, как муж вылетает из спальни с ремнем в руке. Лицо у него было красное, жилы на шее вздулись. От него убегала бледная, с выпученными глазами Арина.
— Что случилось? — крикнула Вероника.
— Что случилось?! — заорал Михаил, потрясая ремнем. — Я зашел в спальню, и увидел, как эта мелкая дрянь шарит в моем портмоне! Я своими глазами видел, как она вытащила две тысячи и сунула в носок!
— Да нет же, дядя Миша, я не… — начала было Арина, но Михаил уже сорвался с места.
Он схватил девочку за плечо, развернул к себе спиной и, не слушая никаких оправданий, с размаху ударил ремнем. Один раз, второй, третий. Арина заверещала на весь дом, забилась в истерике, а Полина, прибежавшая из детской, зашлась в плаче и спряталась за мамину юбку.
— Миша, прекрати! — Вероника попыталась оттащить мужа. — Ты что, с ума сошел?! Она же ребенок!
— Ребенок? — Михаил оттолкнул жену свободной рукой и нанес еще пару ударов. — Воровать — это не детские шалости! Ты ей говорила, что чужое брать нельзя? Второй раз, Вероника! Ты почему мне не рассказала,про прошлый раз?!
— Откуда ты знаешь? — растерянно спросила Вероника.
— Арина сама мне сейчас, когда я ее поймал, проблеяла: «Я больше не буду, дядя Миша, простите, я уже тебе обещала, когда она меня поймала». То есть она у тебя уже тырила, а ты молчала! И она решила, что все можно! Нет, дорогая, этот ремень вобьет ей в голову то, что ласковыми разговорами не вбивается!
Арина лежала на полу, свернувшись калачиком, и выла как раненый зверек. На ногах вздулись красные полосы. Михаил наконец опустил ремень, тяжело дыша, и отошел к стене.
— Иди в детскую — глухо сказал он. — И чтоб до приезда родителей ни шагу на улицу. И ни телефона, ни планшета. Сиди и думай о том, что ты натворила.
Арина, всхлипывая и подвывая, поползла в детскую. Вероника хотела пойти за ней, но Михаил остановил ее:
— Не вздумай жалеть. Пусть прочувствует. Она ворует! Это что за человек вырастет? Воровка?
Весь остаток дня в доме царила гнетущая тишина. Полина боялась выйти из своей комнаты, Вероника ходила как тень, а Арина не показывалась до самого вечера. Только когда стемнело, она тихонько выскользнула из спальни, где лежала носом в подушку, и подошла к двери гостиной. Вероника сидела одна. Михаил ушел в гараж, успокоиться. Арина вошла и глаза ее, опухшие от слез, смотрели с такой мольбой, что у Вероники сжалось сердце.
— Тетя Вероника, — прошептала девочка, — пожалуйста, умоляю вас, не говорите папе и маме. Я что угодно сделаю. Я больше никогда-никогда не возьму чужого, даже если на земле валяется. Я буду послушной, я буду помогать, только не говорите им. Они меня убьют. Пожалуйста!
И она разрыдалась снова, уткнувшись лицом в дверной косяк. Вероника подошла к ней, погладила по голове.
— Тише, тише, Ариночка. Я попробую поговорить с дядей Мишей. Может, мы и вправду не будем…
— Еще как будем! — рявкнул из коридора Михаил, который незаметно вернулся и все слышал. — Она врет тебе, Вероника! Когда воровала врала, как поймали, снова врет. «Не говорите родителям» — это тоже вранье. Я скажу Димону. Скажу все, как есть. И пусть он сам решает, как воспитывать свою дочь. Но скрывать такое, значит покрывать воровство.
— Миша, ну как ты можешь так жестко? Она же ребенок… — начал было Вероника.
— Ребенок?! — Михаил повысил голос. — В моем детстве за такое отец бы с меня семь шкур спустил. А ваши сюсюканья доведут до того, что она в пятнадцать лет в воровской шайке окажется. Все, разговор окончен.
Вероника попыталась еще пару раз уговорить мужа, но он был непоколебим. Арина эти дни ходила сама не своя, каждое утро начиналось со слез и мольбы. Она писала записки Веронике: «Тетя Вероника, я вас очень прошу, сделайте что-нибудь, я боюсь папу». Она подходила к Михаилу и дрожащим голосом просила, чтобы бы он молчал. Но Михаил только отмахивался:
— Иди отсюда, не юли. Сама виновата.
И вот наступило второе августа. Дмитрий и Ольга, родители Арины, приехали ровно к обеду, как договаривались. Видавший виды «Форд» припарковался у ворот. Они были из соседнего городка, ехали часа три, и Ольга еще на пороге затараторила:
— Ну как она тут? Не замучила вас? Арина, собирайся, папа торопится, ему завтра на смену.
Арина вышла в коридор бледная и тихо поздоровалась. Дима сразу нахмурился:
— Чего кислая такая? С Полиной поссорилась?
— Нет, пап, все хорошо, — пробормотала девочка, не поднимая глаз.
Михаил вышел из кухни, вытирая руки о полотенце, и без всяких предисловий сказал:
— Димон, зайди на минуту в комнату, поговорить надо.
Дмитрий удивленно поднял бровь, но послушно прошел в кухню. Ольга осталась в прихожей. Вероника стояла в дверях, слушая приглушенный голос мужа:
— Слушай, брат, у меня к тебе серьезный разговор. Твоя дочь здесь воровала. Дважды. Сначала у Вероники пятьсот рублей стащила, потом у меня две тысячи. Я лично застукал.
Дмитрий молчал несколько секунд, потом спросил с недоверием:
— Чего?
— Воровство, говорю. Деньги из кошельков таскала. Я наказал ее, конечно. Но ты должен знать, потому что если это повторится, будет полиция и комиссия по делам несовершеннолетних. Воспитывай.
В прихожей Ольга слышала каждое слово, и лицо ее вытянулось. Она перевела взгляд на Арину:
— Это правда? Дочка, ты воровала?
Арина затряслась как осиновый лист, но не успела ответить, потому что из гостиной вышел Дмитрий. Он был бледен, желваки на скулах ходили ходулями.
— Значит, воровство? — медленно проговорил он. — И ты, Мишка, сам, значит, наказал. А как наказал-то? Словесно? Или руку приложил?
Михаил пожал плечами:
— А какая разница? Наказал, и все. Чтоб неповадно было.
— Я спрашиваю, бил ты ее или нет?! — заорал Дима.
И тут Арина, которая до этого стояла как статуя, вдруг упала на колени и завыла в голос:
— Папа, он меня ремнем хлестал! Дядя Миша меня ремнем бил! Много раз! У меня синяки!
Девочка начала задирать одежду, показывая багровые полосы на спине и ягодицах.
Ольга ахнула и закрыла рот рукой. Дмитрий побелел еще сильнее, а потом побагровел.
— Ты что, урод, сделал?! — заорал он, надвигаясь на Михаила. — Ты поднял руку на моего ребенка?! Ты своих собственных дочерей никогда пальцем не трогал, а мою посмел?!
— Димон, ты не понял, — начал Михаил, выставляя перед собой ладони. — Она украла деньги. Дважды. Я провел воспитательную беседу — не помогло. Пришлось…
— Какое «пришлось»?! — Ольга влезла между ними, трясясь от злости. — Кто дал тебе право, Миша?! Ты что, отец ей? Она гостила у тебя, а ты ее избил! Да вы посмотрите на нее! — она развернула Арину к свету, и все увидели глубокие красные рубцы. — Она вся в синяках! Это не воспитание, это истязание несовершеннолетней! Я на тебя в суд подам!
— Ольга, прекрати истерику, — холодно сказал Михаил. — У нас в семье всегда ремнем наказывали за воровство. И твоя дочь теперь десять раз подумает, прежде чем лазить по чужим карманам.
— Да пошел ты! — закричал Дима, толкнув брата в грудь. — Ты не имел права! Я сам бы разобрался! Я бы ей уши надрал, но я отец! А ты кто? Дядя? Дядя не смеет поднимать руку на чужого ребенка, понял?!
Михаил отступил на шаг, но голос его стал жестким:
— А где вы, родители, были, когда она воровать научилась? Как вы ее воспитанием занимались? Вы ее каждое лето скидываете нам, как ненужную вещь, а сами на работу, на дачу, куда угодно. Мы ее тут кормим, поим, развлекаем, а она ворует. И вы еще возмущаетесь?
— Не смей перекладывать вину! — взвизгнула Ольга. — Ты избил девятилетнюю девочку! Ты, взрослый мужик, с ремнем набросился на ребенка! Да ты псих!
— Язык свой попридержи, Оля, — сквозь зубы процедил Михаил. — Не тебе меня учить, как детей наказывать. Твоя дочь воровка, а ты ее защищаешь. Хорошая мать, нечего сказать.
— Ах ты козел! — Дмитрий замахнулся, но Вероника успела вклиниться между братьями.
— Хватит! — закричала она. — Прекратите оба! Вы что, друг друга убить хотите из-за ерунды?
— Не из-за ерунды, — прошипел Дмитрий, — а из-за того, что этот выродок поднял руку на мою дочь. Слышишь, Мишка? Ты для меня больше не брат. Даже не звони. Ни на Новый год, ни на дни рождения. Ты умер для нашей семьи.
Оля схватила Арину за руку и потащила к выходу.
— Одевайся, живо. Едем отсюда. Миша, ты зверь, а не человек.
Арина плакала навзрыд, пытаясь обуться на ходу, и бормотала:
— Мама, прости, я не хотела, я больше не буду…
— Молчи, — оборвала ее Ольга. — Дома поговорим.
Дмитрий на прощание плюнул на пол в прихожей и хлопнул дверью.
В доме воцарилась тишина, нарушаемая только всхлипываниями Полины, которая все это время просидела в детской, зажав уши подушкой. Вероника опустилась на табуретку и закрыла лицо руками.
— Ну и что ты наделал, Миша? — тихо спросила она. — Я просила тебя остановиться. Я просила...
— А что я наделал? — Михаил все еще тяжело дышал, но в голосе его уже слышались нотки растерянности. — Я правильно сделал. Если человек ворует, он должен понести наказание.
— Наказание? Ты ее избил, Миша! Не просто шлепнул, а избил ремнем! У нее все тело в полосах! Если Дима заявит, тебя посадят за такое!
— Но она же моя племянница! — выкрикнул Михаил.
— И что с того? Ты потерял брата. Ты это понимаешь? Они не простят. Я знаю Олю, она теперь каждому встречному-поперечному расскажет, какой ты садист. А Дима гордый, он не позвонит.
— А ты на чьей стороне? — мрачно спросил Михаил.
— Я на стороне здравого смысла, — ответила Вероника. — Надо было позвонить им сразу, как только ты ее поймал. Сказать: «Так и так, ворует, заберите». А ты полез в воспитатели с ремнем. И теперь мы одни.
Михаил ничего не ответил. Он прошел в спальню, закрыл за собой дверь и не выходил до самого утра.
Через неделю позвонила свекровь, мать Михаила и Дмитрия, и сказала сухим голосом:
— Ты, Мишка, дурак. Не звони мне, пока не извинишься перед братом.
Михаил попробовал объяснить, что Арина воровала и что он ее наказал по справедливости. Но мать оборвала его:
— Какая справедливость, когда у ребенка на теле синяки месяц не проходят? Ты не наказал, ты избил. И не смей оправдываться.
С тех пор они больше не общались. Ни на Рождество, ни на дни рождения, ни когда Полина пошла в первый класс, ни когда у Вероники случился аппендицит и она попала в больницу.
Миша иногда порывался позвонить Диме, но каждый раз что-то останавливало. То гордость, то злость, то непонятное чувство вины, которое он отказывался в себе признавать. А Вероника иногда доставала старые фотографии, где они все вместе — на пикнике, на даче, где Арина обнимает Полину, — и думала о том, что, может быть, если бы она тогда, после первой кражи, не стала молчать, если бы сама позвонила Диме и Оле, ничего бы этого не случилось. Но история уже была написана, и никакой ластик не мог стереть из памяти тот вечер, когда ремень свистел в воздухе, а детский крик разрывал тишину дома.