Валентина Петровна явно рассчитывала, что достаточно правильно выбрать момент и нужные слова, чтобы я кивнула и согласилась. Но я увидела этот расчёт ещё до того, как она открыла рот.
Она пришла в субботу, к обеду. Муж как раз уехал за продуктами.
Я открыла дверь, и Валентина Петровна уже стояла с пакетом пирожков.
— Проходите.
Она прошла на кухню, оглядела всё так, будто впервые видела, хотя бывала раз десять. Села к столу, положила руки перед собой.
— Надюш, я тебе как родной хочу сказать.
Я поставила чайник. Спина уже напряглась. Когда она называет меня Надюш, значит, сейчас попросит что-то серьёзное.
— Валентина Петровна, чай будете?
— Налей, налей. Слушай, у меня к тебе дело. Племянник мой, Артём, помнишь?
Помнила. Тридцать лет, не работает, у матери на шее.
— Ему срочно надо где-то пожить. Месяца на три, не больше. Я думаю, у вас же комната пустая стоит. Вы всё равно там не живёте.
Я поставила кружку перед ней. Руки оставались спокойными, хотя внутри уже всё сжалось.
— Мы там вещи храним.
— Да какие вещи, Надюш! Всё можно переложить. Парню реально некуда идти. Он бы вам даже помогал, мусор выносил, за продуктами ходил.
Я села напротив. Посмотрела на неё. Валентина Петровна улыбалась, но глаза были жёсткие. Она уже всё решила, просто ждала, когда я соглашусь.
— Валентина Петровна, нам неудобно. Мы не привыкли с кем-то жить.
— Да он тихий совсем! Не заметите даже.
— Нет, правда, не можем.
Она отпила чай. Поставила кружку резко.
— Надя, ты понимаешь, что это семья? Когда Толик твой без работы сидел, кто ему деньги давал?
Вот оно. Я знала, что сейчас начнётся перечисление долгов.
— Мы вернули.
— Речь не о деньгах! Речь о том, что семья должна помогать. Или ты считаешь, что тебе все обязаны, а ты никому?
Запах пирожков стоял на кухне приторный, душный. Мне захотелось открыть окно, но я не встала.
— Я не считаю, что мне кто-то обязан.
— Тогда в чём проблема пустить парня на три месяца? У него сейчас сложная ситуация, ему надо в себя прийти.
Она говорила так, будто речь шла о больном человеке. Я знала, что Артём просто поссорился с матерью из-за того, что она не дала ему денег на новый телефон. Мне рассказывала соседка.
— Я поговорю с Толиком.
— Что с ним говорить! Он согласится, я знаю. Он не такой, как некоторые.
Я встала, взяла кружку. Руки дрожали, но я сделала вид, что просто несу посуду к раковине.
— Валентина Петровна, я сказала, что мы не можем. Это окончательно.
Она поднялась. Лицо стало другим, твёрдым, без улыбки.
— Понятно. Значит, чужая ты нам. Я так и думала.
Она взяла сумку, развернулась. Пирожки оставила на столе.
— Я Толику всё расскажу. Пусть сам решает, с кем ему быть.
Дверь хлопнула. Я осталась на кухне одна. Села обратно, посмотрела на пакет с пирожками. Их было шесть штук, с капустой.
Через полчаса вернулся муж. Я сидела на том же месте.
— Чего случилось?
Я рассказала. Он слушал, морщился, потом достал телефон.
— Сейчас ей позвоню.
— Не надо.
— Как не надо? Она тебе такое наговорила!
Я взяла его руку. Он посмотрел на меня, положил телефон.
— Я сам с ней разберусь.
Вечером пришло сообщение от Валентины Петровны. Не мне, а Толику. Он показал.
«Толик, твоя жена отказалась помочь Артёму. Даже разговаривать не стала. Я не ожидала, что ты с такой живёшь».
Муж написал в ответ: «Тётя Валя, это наша квартира. Решаем вместе. Не лезьте в нашу жизнь».
Она читала сообщение, но не ответила.
Прошла неделя. Толик встретил на улице её подругу, тётю Свету. Та отвернулась.
Ещё через несколько дней позвонила свекровь. Говорила осторожно, обтекаемо.
— Надюша, ты там с Валей не поругалась?
— Она просила пустить Артёма пожить. Мы отказали.
— Понятно. Она мне звонила. Говорит, ты её выгнала.
— Я не выгоняла. Просто сказала, что не можем.
Свекровь вздохнула.
— Ладно. Я понимаю. Артём этот... сложный парень. Но Валя теперь обижена.
— Пусть обижается.
Разговор закончился быстро. Я положила трубку и вышла на балкон. Во дворе играли дети, кто-то вёл собаку. Обычный вечер.
Толик пришёл ко мне, обнял сзади.
— Не переживай. Она отойдёт.
— Не отойдёт.
— Ну и пусть. Главное, что мы с тобой вместе решили.
Я кивнула. Он был прав, но внутри всё равно было неприятно. Как будто меня записали в чёрный список, и теперь на каждом семейном празднике будут перешёптываться за спиной.
Через месяц был день рождения свекрови. Я заранее знала, что Валентина Петровна будет. Весь вечер перед праздником я думала, идти или нет.
Толик сказал, что пойдёт один, если мне тяжело. Но я не хотела показывать, что прячусь.
Пришли вместе. Стол накрыт, гости уже сидели. Валентина Петровна была в дальнем конце, рядом с Артёмом.
Она посмотрела на меня и отвела глаза. Даже не кивнула.
Я села рядом с Толиком. Свекровь засуетилась, стала разливать салаты. Все делали вид, что всё нормально, но напряжение чувствовалось.
Артём всё время смотрел в телефон. Худой, бледный, в мятой футболке. Валентина Петровна то и дело наклонялась к нему, что-то шептала.
Праздник тянулся. Говорили о погоде, о ценах, о соседях. Я молчала, ела мало.
А потом Артём вдруг встал и громко сказал:
— Тёть Вал, хватит уже. Я сам не хотел к ним въезжать.
Все замолчали. Валентина Петровна побледнела.
— Артём, сядь.
— Не сяду. Ты мне уже месяц мозг выносишь, что они нас предали. Какое предательство? Я их вообще не знаю толком.
Он говорил резко, зло. Было видно, что накопилось.
— Ты мне сама сказала, что я должен пожить отдельно, взрослеть пора. А теперь изображаешь, что я несчастный и мне некуда идти.
Валентина Петровна схватила сумку.
— Пошли отсюда.
— Не пойду. Мне надоело. Ты всех использует, а потом обижаешься, когда люди говорят нет.
Она встала, не глядя ни на кого, пошла к выходу. Хлопнула дверь.
Артём сел обратно, взял вилку.
— Простите. Достала уже.
Свекровь сидела бледная. Остальные гости молчали.
Толик посмотрел на меня. Я пожала плечами.
Праздник закончился быстро. Все разошлись, не допивая чай.
Мы с Толиком шли домой пешком. Было тепло, светили фонари. Я дышала полной грудью впервые за месяц.
— Не думал, что он так скажет, — пробормотал муж.
— Я тоже.
— Думаешь, она теперь ещё больше обидится?
— Уже неважно.
Он взял меня за руку. Мы молчали до самого дома.
На следующий день свекровь позвонила утром. Голос усталый.
— Надя, ты не переживай из-за вчерашнего. Валя всегда была такая. Давить любит. Я с ней поговорю.
— Не надо. Пусть всё как есть.
— Ты не злишься?
— Нет. Просто я поняла, что не хочу оправдываться.
Свекровь помолчала.
— Правильно. Я бы тоже отказала.
После этого разговора стало легче. Будто какой-то груз сняли.
Валентина Петровна больше не звонила. Толику написала один раз — поздравила с праздником коротко, сухо. Он ответил так же.
Артём, как ни странно, нашёл работу. Устроился курьером, снял комнату с другом. Толику сам рассказал, когда случайно встретились.
А Валентина Петровна теперь рассказывает всем, как мы её племянника на улицу выставили. Как я Толика настроила против семьи. Как раньше всё было хорошо, пока я не появилась.
Свекровь передаёт иногда эти слухи. Вздыхает, качает головой, но ничего не говорит Валентине.
Я больше не переживаю. Пирожки те, кстати, выбросила в тот же вечер. Они так и простояли на столе, остыли, стали жёсткими.
Иногда вижу Валентину Петровну в магазине. Она отворачивается, делает вид, что не заметила. Я прохожу мимо спокойно.
Толик говорит, что она сама виновата. Что всегда так было — она решит за всех, а потом обижается на отказ.
Догадываетесь, изменилось ли что-то в семье после этого?
Тётя Света до сих пор со мной не здоровается. Свекровь стала осторожнее — теперь, когда просит о чём-то, всегда добавляет «если сможешь, конечно». Валентина Петровна на семейные праздники ходит, но садится так, чтобы меня не видеть. Зато Артём однажды сам позвонил Толику, поблагодарил, что не пустили — сказал, что это его встряхнуло, заставило наконец взяться за жизнь. А соседка моя, узнав всю историю, только хмыкнула: «Правильно сделала, а то бы до сих пор сидел у вас на шее».