РАССКАЗ. ГЛАВА 5.
Лето сорок третьего запомнилось Анне на всю жизнь.
Не жарой — её и так хватало, — а тем напряжённым ожиданием, которое висело в воздухе, как перед грозой. Прокофий не возвращался, но и похоронки не было.
Фёкла каждый день ходила на почту, подолгу стояла у крыльца, перебирая чётки.
Анюта молчала.
Она научилась молчать так, что слова застревали в горле, не находя выхода.
Настя росла.
К лету ей исполнилось два года — говорила уже много, бегала босиком по траве, таскала цыплят за хвосты, пряталась от Фёклы за печкой. Анюта смотрела на дочку и не узнавала в ней ту крошечную, сморщенную девочку, которую родила в мартовскую вьюгу. Веснушки, как у матери, рыжина в волосах — как у отца.
И характер — ни её, ни Прокофия, свой, настырный, весёлый.
— Мам, а дядя Серёжа придёт? — спросила однажды Настя, глядя на дорогу.
Анюта вздрогнула. Она почти забыла о Сергее — нет, не забыла, но загнала память туда, где не болит.
А тут — как ножом по сердцу.
— Нет, дочка, — ответила она, отворачиваясь.
— Дядя Серёжа уехал далеко. На войну.
— А папа? Папа придёт?
— Придёт, — сказала Анюта, сама не веря своим словам.
В июле пришло известие — не письмо, а слух.
Соседка Марфа вернулась из райцентра, куда ездила за солью, и шепнула Фёкле:
— Видели там одного.
Сказали, из партизан. Рыжий, с усами.
Вашего, говорят, Прокофия. В райкоме был.
Скоро домой придёт.
Фёкла всплеснула руками, бросилась к иконам.
Анюта стояла у печи, вцепившись в ухват. «Скоро» — это когда?
Завтра? Через неделю?
Она не была готова.
Никогда бы не была готова.
***
Он пришёл через три дня.
Под вечер, когда солнце уже садилось за лесом, и длинные тени легли на дорогу.
Анюта сидела на крыльце, чистила картошку.
Услышала шаги — тяжёлые, уверенные.
Подняла голову.
По улице шёл Прокофий.
В гимнастёрке, в сапогах, с котомкой за плечами.
Рыжая голова непокрыта, усы отросли, лицо загорелое, но худое, с резкими складками у рта.
Он шёл не спеша, оглядываясь по сторонам, будто проверял — всё ли на месте.
Увидел Анюту, остановился.
Анюта встала.
Картошка вывалилась из подола, покатилась по ступенькам.
Она смотрела на мужа и не могла вымолвить ни слова.
— Здравствуй, жена, — сказал Прокофий. Голос был хриплый, чужой.
— Не ждала?
— Ждала, — ответила она тихо. — Заходи.
Он вошёл в избу.
Фёкла, услышав шаги, выбежала из горницы, замерла на пороге.
Потом бросилась к сыну, обняла, заплакала.
— Сынок! Родненький! Живой!
— Живой, мать, — он отстранил её, оглядел избу.
— Где девка?
— Настя? — переспросила Фёкла. — Спит. Уложила я её.
Умаялась за день.
— Погляжу потом.
Он сел за стол, положил на столешницу большие, тёмные руки. Анюта поставила перед ним миску со щами, хлеб.
Он ел молча, жадно, хлебал прямо из миски, громко чавкая.
Фёкла сидела рядом, смотрела не отрываясь.
— Рассказывай, — сказала она. — Где был? Как бежал?
— В плену был, — проговорил он, не поднимая головы.
— Потом от немцев бежали — наши отбили.
В партизаны подался.
Оттуда — сюда. — Он поднял глаза на Анюту.
— А ты, я слышал, не скучала.
Анюта замерла.
Сердце ухнуло вниз.
— Что ты имеешь в виду? — спросила она как можно спокойнее.
— А то и имею, — он отодвинул миску.
— Говорят, в деревне лейтенант какой-то к тебе ходил.
Чуть ли не каждый вечер. Пока я в лесу вшей кормил, она тут…
— Прокофий! — Фёкла вскочила. — Не смей! Ничего не было!
Раненый солдат приходил, помогал по хозяйству.
Я сама звала. Ты что, матери не веришь?
— Тебе верю, — он скосил глаза на Анюту.
— А ей — нет.
— Неправда это, — сказала Анюта, глядя ему в глаза.
— Ничего не было.
Он ушёл.
— Ушёл, — усмехнулся Прокофий.
— А мог бы и не уйти, если бы я не вернулся.
Так, что ли?
Анюта промолчала.
Она знала: оправдания бесполезны. Прокофий уже всё решил.
Он всегда всё решал сам.
— Спать буду в горнице, — сказал он, вставая.
— Ты — в спальне. С дочкой.
И чтобы я тебя больше ни с кем не видел.
Ни с лейтенантами, ни с соседями. Поняла?
— Поняла, — ответила Анюта.
Он ушёл в горницу, хлопнув дверью. Фёкла перекрестилась, шепнула:
— Остервенел. Отойдёт.
Ты не бойся.
Анюта не боялась.
Она ничего уже не боялась. Пустота внутри была такой огромной, что страху в ней не осталось места.
Ночью, когда все уснули, она вышла на крыльцо. Месяц светил ярко, трава пахла полынью.
Где-то вдалеке ухала сова. Анюта села на ступеньку, обхватила колени руками.
Думала о Сергее.
Где он теперь? Жив ли? Помнит ли? И вдруг поняла, что не хочет, чтобы он возвращался. Не потому, что разлюбила — потому, что боится за него.
Прокофий убьёт.
Не задумается. И её убьёт. А Настя останется одна.
— Господи, — прошептала она в темноту.
— Забери у меня всё, только Настю сохрани. И его… Сергея… хоть издали…
Она не знала, услышал ли Бог. Месяц висел над лесом, холодный, равнодушный. Жизнь шла своим чередом.
На следующий день Прокофий поднялся затемно.
Настя ещё спала. Он заглянул в кроватку,
долго смотрел на девочку.
— Рыжая, — сказал он. — Моя. — И усмехнулся.
— Хоть это радует.
Анюта стояла у печи, ждала.
— Собирайся, — бросил он ей. — Пойдём в поле.
Мужиков нет, бабы работают.
Я тоже пойду. Пока не призвали опять.
— А призовут? — спросила Анюта.
— Призовут. Но сначала поживу.
Дом посмотрю. — Он глянул на неё исподлобья.
— И за тобой присмотрю.
Так началась их новая жизнь. Прокофий работал в поле, помогал по хозяйству, но домой приходил злой
. Спал отдельно. С Анной разговаривал только по делу — «подай», «принеси», «сделай»
. Настя тянулась к нему, он иногда брал её на руки, но без тепла, скорее проверяя — похожа или нет.
Фёкла металась между ними, пыталась мирить, но тщетно. Однажды вечером, когда Прокофий опять накричал на Анюту за то, что суп пересолен, старуха не выдержала:
— Сынок, оставь!
Она не виновата. Война всех переломала. И тебя, и её.
Жить-то надо дальше.
— А я и живу, — ответил он. — По-своему.
Анюта молчала.
Она поняла одно: пока идёт война, Прокофий здесь.
Но когда она кончится… Анюта не знала, что тогда будет
. Может, он уйдёт.
Может, она уйдёт. Может, всё останется по-прежнему — серая, тягучая жизнь, как болото, которое засасывает.
В августе пришла повестка. Прокофия призывали снова — на этот раз в действующую армию.
Он собрался за день, не прощаясь, только кивнул матери: «Молись». На Анюту даже не взглянул.
— Настю береги, — сказал Фёкле. — Она моя кровь.
И ушёл. Так же, как в прошлый раз — не оглядываясь.
Анюта выдохнула.
Не облегчение — нет. Она уже не верила в облегчение.
Просто воздух стал чуть чище.
— Фёкла, — сказала она свекрови. — А если он больше не вернётся?
— Не каркай, — устало ответила та. — Вернётся.
Куда он денется.
— А если не вернётся, — повторила Анюта.
— Я тогда смогу жить по-своему?
Фёкла долго молчала. Потом сказала:
— Сможешь. Только поздно уже будет. Война всё отнимет. И молодость, и любовь. Останется только жить.
Как умеем.
Анюта не ответила.
Она взяла Настю на руки, вышла в поле. За околицей шумела рожь — низкая, жидкая, но всё-таки рожь. Жизнь продолжалась.
Без любви, без надежды, просто — по инерции.
****
Осень сорок третьего выдалась дождливой
. Сентябрь ливнями размыл дороги, октябрь затянул небо низкими тучами, и казалось, что солнца не будет уже никогда.
Анюта ходила по грязи, увязая по щиколотку, и думала: «Вот так и жизнь — тянешь ноги, а вытащить не можешь».
Прокофий ушёл в августе, и с тех пор от него не было ни весточки. Ни письма, ни слуха. Фёкла каждый день ходила на почту, возвращалась с пустыми руками и подолгу сидела у окна, глядя на дорогу.
— Молчит, — говорила она. — Как в прошлый раз.
Видно, опять в плену.
— А может, и нет, — тихо отвечала Анюта.
— Может, просто писать не умеет.
— Умел же через людей. А теперь — нет. — Старуха вздыхала, крестилась.
— Не к добру это.
Анюта не спорила.
Она ждала, но ждала не мужа.
Она ждала известия — любого, которое решит её судьбу.
Потому что жить в подвешенном состоянии, ни вдова, ни жена, было хуже, чем при Прокофии
. При нём хоть знала, чего бояться.
А теперь — неизвестность.
В конце октября, под самый Покров, почтальонша Глаша принесла конверт с чёрной каймой.
Фёкла увидела его и сразу поняла. Зашаталась, схватилась за косяк. Анюта вышла на крыльцо, взяла конверт дрожащими руками. Настя крутилась рядом, тянула: «Мама, письмо? Папа пишет?»
— Погоди, дочка, — сказала Анюта, разрывая бумагу.
Внутри лежал казённый листок, отпечатанный на машинке, и короткое рукописное примечание. Она прочитала сначала про себя, потом вслух, ровным, ничего не выражающим голосом:
— «Ваш муж, Прокофий Тимофеевич Корягин, в бою за город Киев 25 сентября 1943 года проявил мужество и героизм, был тяжело ранен и скончался в госпитале от ран. Похоронен на воинском кладбище в селе...»
Дальше Анюта не читала.
Фёкла завыла — страшно, навзрыд, как по покойнику.
Упала на колени, забилась в судорогах.
Анюта кинулась к ней, подхватила, усадила на лавку.
— Матушка, — сказала она, — держись.
Держись, ради Христа.
— Сыно-о-очек! — выла старуха. — Кровинушка моя!
За что-о-о?
Настя испугалась, заплакала.
Анюта взяла её на руки, прижала к себе. Стояла посреди избы, сжимая дочку, и не чувствовала ничего.
Ни боли, ни облегчения, ни страха. Только пустота — огромная, как небо над полем.
— Убили, — шептала Фёкла
. — Убили Прокофия. Не вернётся больше.
Не увижу я его.
— Не увидишь, — повторила Анюта. — Прости, матушка.
Не уберегла.
— Ты-то как убережёшь? — старуха подняла на неё мокрые, красные глаза.
— Ты его и при жизни не берегла.
А теперь… теперь ты вдова.
Радуйся.
— Не радуюсь, — тихо ответила Анюта.
— Как можно радоваться?
— А так, — Фёкла вытерла слёзы подолом.
— Свободна ты теперь. От мужа, от меня, от всего.
Делай что хочешь. Иди к своему лейтенанту, если жив.
Никто не запретит.
— Какой лейтенант? — Анюта покачала головой.
— Нет у меня никого.
И не было.
— Врёшь, — сказала старуха устало. — Да ладно. Не моё дело.
Похороним сына — и живи как знаешь.
****
Похороны были тихие, без гроба — ведь тела не привезли.
Фёкла заказала в церкви сорокоуст, пригласила батюшку отпеть.
Пришло несколько соседок, помянули Прокофия краюхой хлеба и стаканом самогона.
Говорили: «Царствие небесное», «земля пухом», «солдат — он и есть солдат».
Анюта стояла у иконы, держала Настю за руку, и не плакала.
Она не могла плакать. Слёзы застряли где-то глубоко и не выходили.
Ночью, когда Фёкла заснула, а Настя притихла на кровати, Анюта вышла на крыльцо.
Месяца не было, звёзды мерцали тускло. Она села на ступеньку, обхватила колени и вдруг заплакала — не по Прокофию, нет.
По себе.
По той девочке, которую когда-то привезли в этот дом чужой женой. По тем годам, что прошли в страхе и унижении.
По любви, которая мелькнула и погасла. По Сергею — жив ли, помнит ли?
— Господи, — прошептала она
. — За что мне всё это? Я ведь не плохая.
Я никому зла не желала. Просто жить хотела.
Просто любить.
Звёзды молчали. Ветер шевелил листья на берёзе, и они шуршали, как старушечий шёпот.
***
На следующий день Анюта встала затемно, натопила печь, сварила похлёбку.
Фёкла вышла из горницы — постаревшая на десять лет, сгорбленная, с белыми, как лён, волосами.
— Спасибо, невестка, — сказала она. — Что не бросила.
Могла бы уйти — теперь ты хозяйка. А я одна осталась.
— Ты мне не чужая, — ответила Анюта.
— И Насте ты бабушка
. Куда я пойду?
— К лейтенанту, — усмехнулась Фёкла.
— Нашла бы.
— Не ищется, — Анюта помешала похлёбку. — Война.
Может, его уже нет в живых. Может, забыл.
Может, нашёл другую.
— Не нашёл, — твердо сказала старуха. — Такие, как он, не забывают.
Ты его дождись.
— Ждать — не работа, — вздохнула Анюта. — А работать надо.
***
И она работала.
Как и прежде, от темна до темна. В поле, по хозяйству, с Настей.
Фёкла помогала, как могла, но силы уходили.
Она всё чаще сидела на лавке, перебирала чётки, шептала молитвы. Иногда плакала потихоньку, уткнувшись в подушку.
Анюта не мешала.
Она понимала: у свекрови отняли единственного сына.
И не важно, каким он был — плохим или хорошим. Для матери он всегда оставался ребёнком.
В ноябре пришла зима
. Ранняя, лютая, с метелями и морозами.
Дрова кончались, и Анюта опять ходила в лес — одна, без мужиков, без помощников.
Таскала на себе сухостой, пилила двуручной пилой в одиночку. Соседки удивлялись: «И откуда силы берутся?»
Анюта не знала.
Просто делала, потому что надо. Настя ждёт, Фёкла ждёт, скотина ждёт.
В декабре, перед самым Рождеством, случилось неожиданное.
Пришла посылка — маленькая, в грубой ткани, перевязанная бечёвкой.
Обратного адреса не было, только номер полевой почты.
Анюта развернула — внутри лежало письмо и тёплые варежки, связанные из серой шерсти. Маленькие, детские, и побольше — женские.
Она развернула письмо.
Почерк был незнакомый, корявый, но разобрать можно.
«Здравствуй, Анна.
Пишет тебе знакомый. Не знаю, жива ли ты, помнишь ли меня.
Я воюю, жив, здоров.
Недавно узнал, что твой муж погиб. Прости, если растравляю боль, но хотел сказать: я не забыл.
Думаю о тебе каждый день.
Если захочешь ответить — напиши. Жди. После войны приеду, если примешь меня. Твой С.»
Анюта перечитала трижды. Руки тряслись. Настя подбежала, потянула письмо:
— Мама, кто пишет? Дядя?
— Дядя, — прошептала Анюта. — Дядя Серёжа.
Фёкла, услышав, подошла, взяла письмо, прочитала.
Молчала долго.
Потом сказала:
— Живой. Пишет. Не забыл. — Она посмотрела на Анюту.
— И ты не забывай. Ответь. Чего тянуть? Он теперь не чужой. Ты вдова — свободная.
— Свободная, — повторила Анюта. — А если он не вернётся?
Если убьют?
— Тогда будешь знать, что ждала, — ответила старуха.
— А не ждала — потом корить себя будешь.
Пиши.
Анюта села к столу, взяла бумагу, перо. Долго думала.
Потом вывела:
«Здравствуй, Серёжа. Жива, здорова. Настя растёт, тебя помнит. Муж погиб, мы с Фёклой одни.
Жду тебя. Только вернись.
Анюта».
Она сложила письмо, надписала адрес. На следующий день отнесла на почту. Глаша пообещала отправить с оказией.
Всю зиму Анюта ждала.
Ждала письма, ждала весточки, ждала конца войны.
По ночам, когда Настя засыпала, она сидела у окна, смотрела на снег и представляла, как Сергей идёт по дороге, как стучит в дверь, как говорит: «Здравствуй, я вернулся».
А в марте сорок четвёртого пришло ещё одно письмо. Короткое, всего несколько строк:
«Анюта, жив. Скоро вернусь. Жди. Люблю. Сергей».
Она прочитала вслух. Фёкла перекрестилась.
Настя захлопала в ладоши, хотя не поняла ничего, просто мама улыбалась — впервые за долгое время.
Анюта вышла на крыльцо. Солнце светило ярко, снег таял, с крыш капало. Весна. После долгой, холодной зимы всегда приходит весна.
— Слышишь, Настя? — сказала она дочке.
— Скоро дядя Серёжа придёт.
— Ураа! — закричала девочка. — Дяся!
Анюта обняла её, прижала к себе. Сердце колотилось где-то у горла. Война ещё не кончилась, но где-то там, на фронте, он жив и думает о ней. И это было важнее всего.
Жизнь такая. Но теперь в ней появилась надежда.
***
Весна сорок четвёртого пришла рано — в марте уже побежали ручьи, запели птицы, и воздух наполнился тем особым, предвесенним звоном, когда всё живое тянется к свету. Анюта ждала. Каждый день выходила на околицу, смотрела на дорогу.
Настя бежала рядом, хватала её за юбку, спрашивала: «Мама, дядя Серёжа сегодня придёт?» — «Сегодня, дочка, — отвечала Анюта. — Или завтра. Или послезавтра. Но обязательно придёт».
Фёкла к тому времени совсем сдала. После гибели Прокофия она словно переломилась — ходила согнувшись, кашляла по ночам, и всё чаще сидела на лавке, укрывшись старым тулупом.
Анюта ухаживала за ней, поила отваром из трав, кормила с ложки. Старуха не жаловалась, только смотрела куда-то вдаль, будто видела то, чего другие не замечали.
— Скоро я к нему пойду, — сказала она однажды, имея в виду Прокофия. — Чувствую. Отходила своё.
— Не говори так, матушка, — ответила Анюта.
— Ещё поживём. Внучку в школу проводишь, замуж выдашь.
— Не доживу, — покачала головой Фёкла.
— А ты, Анна, не горюй. Счастья своего не упускай.
Лейтенант твой — хороший человек. Я видела.
Он тебя не бросит.
Анюта промолчала
. Она и сама знала — не бросит. Но война есть война.
Мало ли что случается на фронте.
Сергей приехал в начале апреля. Анюта узнала о его приезде неожиданно — почтальонша Глаша прибежала запыхавшаяся, ещё с порога закричала:
— Анна! Твой-то! С фронта! На станцию пришёл, скоро будет!
Анюта выронила ухват, бросилась к Насте, схватила её на руки и выбежала на улицу.
Фёкла, кряхтя, поднялась следом, опираясь на клюку.
Они стояли на крыльце, когда на дороге показалась фигура.
Человек шёл быстро, несмотря на хромоту, в старой шинели, с котомкой за плечами.
Анюта узнала его за версту — светлые волосы, сутулые плечи, та самая походка, которую она запомнила навсегда.
— Серёжа! — крикнула она, срываясь с места.
Настя заплакала от испуга, но Анюта не отпускала её, бежала, спотыкаясь, по грязи, по лужам, навстречу.
Сергей увидел её, остановился. Раскинул руки.
Анюта влетела в них, прижалась, чувствуя сквозь шинель его тепло, его запах — пороха, пота, махорки, такой родной, такой желанный.
— Тише, тише, — сказал он, гладя её по голове.
— Я здесь. Вернулся.
Настя, зажатая между ними, сначала плакала, потом притихла, потом протянула ручонки к Сергею: «Дяся!» Он взял её, подкинул, засмеялся.
— Выросла-то как! Совсем большая!
Фёкла подошла к ним медленно, остановилась в двух шагах. Сергей опустил Настю, выпрямился.
— Здравствуйте, мать, — сказал он. — Принимайте блудного сына.
— Здравствуй, сынок, — ответила старуха, и впервые Анюта увидела, как по её морщинистым щекам текут слёзы.
— Заходи. Ждали тебя.
Он вошёл в избу, огляделся. Всё было по-старому: печь, лавки, иконы в красном углу, зыбка, где когда-то спала Настя.
И запах — хлеба, сушёных трав, дома.
Он скинул шинель, сел к столу. Фёкла поставила перед ним миску со щами, нарезала хлеба.
— Ешь, — сказала. — Худой больно. Не кормят вас там.
— Кормят, — улыбнулся Сергей. — Но мало.
Он ел, а Анюта сидела напротив, смотрела на него и не могла насмотреться.
Постарел, конечно. Возле глаз морщины, на висках седина.
И хромает — осколок, видно, даёт о себе знать.
Но глаза — те же, синие, добрые, с морщинками в уголках.
— Ты надолго? — спросила она.
— На две недели, — ответил он. — Потом опять на фронт.
Война ещё не кончилась, Анна. Немца бьём, но далеко ещё.
— А после войны? — спросила Фёкла.
— После войны, — он посмотрел на Анюту, — после войны я вернусь. Насовсем.
Если она захочет.
Анюта не ответила.
Только взяла его руку, прижала к своей щеке.
Две недели пролетели как один день. Сергей помогал по хозяйству — рубил дрова, чинил крышу, носил воду.
Играл с Настей, читал ей сказки (Настя слушала, раскрыв рот).
Сидел с Фёклой вечерами, рассказывал про фронт, про товарищей, про то, как немцев гонят. Старуха слушала, кивала, иногда вздыхала.
— А Прокофий как погиб — не знаешь? — спросила однажды.
— Знаю, — тихо сказал Сергей.
— В плену был, бежал, воевал.
Под Киевом в разведку ходил, нарвался на засаду.
Тяжело ранили, в госпитале умер. Хоронили его со всеми почестями. — Он помолчал.
— Храбрый был мужик. И упрямый. Такого убить трудно.
— Убили, — прошептала Фёкла. — Значит, судьба.
— Судьба, — согласился Сергей.
Анюта слушала и удивлялась: она почти не чувствовала боли. Прокофий был для неё чужим при жизни, а после смерти стал ещё дальше.
Осталась только жалость — к нему, к его злой, неладной жизни, к Фёкле, которая потеряла единственного сына.
В последний вечер перед отъездом Сергея они сидели втроём у печи. Настя уснула, Фёкла ушла в горницу, сказав: «Не мешаю. Прощайтесь». Анюта и Сергей молчали. Слова были не нужны.
— Ты вернёшься? — спросила она наконец.
— Вернусь, — ответил он. — Клянусь.
— А если убьют?
— Не убьют. Я тебе обещал.
Она положила голову ему на плечо. Печь потрескивала, за окном выл ветер. И было в этой тишине что-то вечное, что не может отнять никакая война.
Утром он ушёл. Анюта провожала его до околицы, держа Настю за руку.
Сергей обернулся, помахал рукой, крикнул: «Жди!» И скрылся за поворотом.
Анюта стояла, смотрела на дорогу, пока Настя не дёрнула её за юбку: «Мама, холодно. Пойдём домой». Домой.
Туда, где ждёт Фёкла, где топится печь, где на столе — краюха хлеба. Туда, где жизнь продолжается.
*****
Эпилог. Через год
Война кончилась в мае сорок пятого. Анюта узнала об этом от соседки Марфы, которая прибежала с криком: «Победа! Победа, девки!»
Фёкла заплакала, Настя испугалась и тоже заплакала.
А Анюта вышла на крыльцо, села на ступеньку и долго смотрела на небо. Оно было синее-синее, без единого облачка.
Сергей вернулся в августе.
Не в гимнастёрке, а в пиджаке, с медалью на груди, с палочкой — нога болела.
Шёл по дороге, и вся деревня смотрела на него.
Анюта бежала, спотыкаясь, не чуя ног. Настя уже не плакала — смеялась.
— Вернулся, — сказал он, обнимая их обеих. — Насовсем.
Сыграли свадьбу скромно — в избе, с соседями, с самогоном, с гармошкой.
Фёкла сидела в красном углу, улыбалась, вытирала слёзы.
Настя плясала босиком на лавке.
А Анюта и Сергей стояли у иконы, держась за руки, и не верили, что война кончилась, что страхи позади, что можно просто жить.
Потом были годы.
Тяжёлые, голодные, но счастливые. Сергей работал в кузнице, Анюта — в поле.
Родился сын — назвали Петром, в честь деда.
Фёкла умерла в пятидесятом, тихо, во сне. Настя выросла, вышла замуж, уехала в город.
Анюта и Сергей остались вдвоём.
Они сидели вечерами на крыльце, смотрели на звёзды, и Сергей говорил: «Жизнь такая, Аня. Трудная. Но хорошая». И она кивала, прижималась к его плечу и знала — это правда.
Жизнь такая. И другой не надо.
. КОНЕЦ