— Нет, Светка сюда не въедет. И племянник твой тоже. И детскую под них я освобождать не буду.
— Ты, Вера, говори потише, — сказала Галина Михайловна, даже не оборачиваясь от плиты. — У людей и так беда. А ты с порога про своё.
— Про своё? Это моя квартира тоже. Мой ребёнок родится через месяц. Какая ещё, к чёрту, детская под Светку?
— Ой, началось. Сразу «моя». Как замуж вышла, так всё у неё «моё». А семья мужа, значит, чужие? Очень удобно устроилась.
Вера стояла босиком на холодной плитке, придерживая поясницу ладонью, и смотрела, как свекровь невозмутимо переворачивает сырники на их сковородке, будто с самого сотворения мира делала это именно здесь. На столе уже стояли две чашки. Одна для Артёма. Вторая для Галины Михайловны. Для Веры, как обычно, ничего. Видимо, беременные на восьмом месяце питаются воздухом и упрямством.
— Ты меня услышали? — спросила Вера.
— Услышала. Не оглохла пока. Только решать будет Артём, а не ты в своём положении на нервах.
— В моём положении, — Вера усмехнулась, — я, может, и нервная. Зато память у меня хорошая. Вы приехали на пять дней. Сегодня двадцать третий.
— И что? Счёт мне выставишь? За воду? За чай? За то, что я сыну рубашки глажу, пока ты за ноутбуком сидишь и делаешь вид, что работаешь?
— Я не делаю вид. Я работаю.
— Ну да, конечно. Таблички, письма, созвоны. Великий труд. Не шахта.
Вера открыла холодильник, достала кефир и вдруг поймала себя на глупой мысли: даже у кефира здесь вид был более уверенный, чем у неё. Он стоял на своей полке. Она — уже не очень.
Артём вышел из ванной, вытирая голову полотенцем.
— Что опять?
— Ничего, — быстро сказала его мать. — Мы просто обсуждаем, как помочь Светочке. У неё развод, мальчик на руках, денег нет. Я предложила временно пожить у нас. Но Вера, как выяснилось, против родни.
— Я против не родни, — сказала Вера, глядя на мужа. — Я против того, чтобы в детской моего ребёнка поселили твою сестру с сыном без разговора со мной.
Артём потер переносицу. Этот жест Вера уже ненавидела. Он означал: сейчас будет вода вместо ответа.
— Это временно, Вер.
— Сколько?
— Ну… пока у неё не наладится.
— А у меня когда наладится? Когда я рожу среди чемоданов и чужих детских кроссовок?
— Не драматизируй, — отрезала свекровь. — Светка не с мужиком приблудным идёт, а с ребёнком. Не на улицу же их.
— Тогда снимите им квартиру.
— На какие деньги? — Галина Михайловна всплеснула руками. — Ты как маленькая. Сейчас всё дорого. А тут три комнаты.
— Вот именно. Три. Не пять.
Артём сел за стол.
— Давайте вечером спокойно.
— Нет, — сказала Вера. — Сейчас. Потому что вечером вы оба сделаете вид, что ничего не было. Я это уже видела. С кастрюлями видела. С моей полкой в шкафу видела. С тем, как мои банки с детским кремом вдруг оказались в ванной на машинке, а ваши шампуни заняли весь шкафчик — тоже видела. Хватит спокойно.
Галина Михайловна фыркнула.
— Слушай, Артём, она из мухи делает ипотеку.
— Вообще-то ипотека уже и так есть, — сказала Вера. — И я в ней тоже участвую. Напоминаю на всякий случай.
Он молчал. И это молчание было хуже любой ссоры. Вера ещё прошлой осенью научилась различать оттенки его тишины. Бывала усталая, бывала виноватая, бывала «только не сейчас». Сегодня была какая-то вязкая, старая, будто тянулась за ним из детства.
Через час он ушёл на работу, мать осталась дома, а Вера — в этой странной роли лишнего человека в собственной квартире.
К обеду Галина Михайловна уже переставила банки с крупой, выбросила пакет с «этими твоими безвкусными хлебцами» и перенесла детский увлажнитель из будущей детской в зал.
— Там места больше, — объяснила она. — И вообще, я подумала: кроватку лучше поставить к другой стене. У окна нельзя. И комод этот ваш надо убрать. Он только проход загромождает.
— Не трогайте детскую, — сказала Вера.
— Я не трогаю. Я привожу в порядок.
— В порядке она была до вашего порядка.
— Ой, как остро. Научилась, значит.
Вера ушла в комнату, закрыла дверь и попыталась работать. В таблице перед глазами плясали цифры, а из кухни доносился голос свекрови — она с кем-то говорила по телефону своим слащавым, ядовитым полушёпотом.
— Да куда она денется… Нет, Зин, он её быстро успокоит… Он у меня вообще мягкий, лишь бы не скандал… Квартира удобная, адрес хороший… Мне бы сейчас зацепиться, а дальше уже разберёмся…
Слово «зацепиться» резануло. Вера перестала печатать.
Вечером она пошла в консультацию. Давление снова поднялось. Врач, усталая женщина с лицом человека, который за день видит слишком много чужого бардака, сухо сказала:
— Вам сейчас нельзя жить как на минном поле. Хоть кто-то дома должен это понять. Иначе доиграетесь.
Когда Вера вернулась, детская была открыта настежь. Кроватка стояла не там. Комод действительно сдвинули. Её бабушкино стёганое одеяльце, которое она стирала руками и сушила на балконе с какой-то трепетной дуростью, было засунуто на верх шкафа, будто старый плед с дачи.
— Вы серьёзно? — спросила она.
— Абсолютно, — ответила Галина Михайловна. — Я всё промерила. Светка с сыном встанут здесь идеально. А потом, когда у вас родится малыш, что-нибудь придумаем.
— «Потом»?
— А что такого? Первый месяц ребёнок всё равно с вами.
— Вы сейчас говорите мне, что уже распределили, где будет спать мой ребёнок?
— Я сейчас говорю тебе, что в семье думают не только о себе.
— В семье, — Вера медленно сняла куртку, — не лезут в чужую комнату без спроса.
— В чужую? Артём, ты слышишь, как она разговаривает? — повысила голос свекровь, хотя сына ещё не было дома. — Она уже и тебя от семьи отрезала. Молодец. Шустрая.
Когда Артём пришёл, Вера не дала ему даже снять ботинки.
— Или ты сейчас ставишь границу, или завтра я сама вызываю грузчиков и собираю чемодан твоей маме.
— Ты уже совсем? — вспыхнула Галина Михайловна. — Меня, значит, на старости лет на лестницу?
— На старости лет обычно не меряют чужую детскую под себя.
— Да что ты заладила — чужую, чужую. Я здесь не в гостях.
Вера замерла.
— Что значит — не в гостях?
Свекровь улыбнулась той самой улыбкой, от которой у Веры сводило скулы.
— То и значит. Не всё тебе знать сразу.
— Мама, хватит, — тихо сказал Артём.
— Нет, не хватит, — Вера повернулась к нему. — Очень даже не хватит. Что она имеет в виду?
Он снял куртку, повесил её не с первого раза, как человек, у которого внезапно стали ватными пальцы.
— Вер, давай без истерики.
— Я ещё даже не начинала. Что она имеет в виду?
Телефон Веры завибрировал. На экране высветилось: «Света».
— Да?
В трубке были слышны уличный шум, детский голос и чужая усталость.
— Вера, ты только не пугайся. Мы к вам не приедем.
— С чего мне пугаться? Это вообще не я придумала.
— Я знаю. Мама придумала. И наврала тебе, наверное, уже полвагона. Я не собиралась к вам. Я комнату нашла у знакомой. Я звоню потому, что к нам сегодня приходили двое. Искали маму. Не меня, не бывшего мужа. Её. И называли суммы. Большие. Я потом полезла в её бумаги. Там микрозаймы. Несколько. Один на меня. Два на Артёма. Вера, она опять…
— Света, — голос Артёма стал хриплым, — не надо.
— Надо, Тём. Хватит. Ты уже год за неё всё закрываешь, а она теперь решила в вашу квартиру вцепиться, потому что по старому адресу её уже пасут. Вот и всё. Не про семью это. Про нору. Ей нужна нора.
Галина Михайловна рванулась к телефону.
— Дай сюда! Опять эта дрянь тебе в уши льёт?
Вера отступила на шаг.
— Не трогайте меня.
— Дай сюда, я сказала!
— Мама! — рявкнул Артём так, что даже Вера вздрогнула.
Наступила тишина. Настоящая. Густая. Не кухонная, не бытовая. Та, в которой уже всё сказано, просто никто ещё не решился посмотреть на это прямо.
— Объясняй, — сказала Вера.
Артём сел на край тумбы в прихожей и опустил голову.
— После отца мама набрала кредитов. Сначала обычных. Потом микрозаймы. Потом начала перекрывать одним другое. Я узнал, когда мне позвонили с просрочкой по договору, которого я не оформлял. Она брала через мой старый аккаунт, где были мои данные. Потом через Светкин. Я закрывал, сколько мог. Думал, вытяну. Думал, никому не скажу — и как-нибудь само. Не само.
— А мне ты почему не сказал?
— Потому что мне было стыдно.
— А мне сейчас, по-твоему, весело?
— Нет.
— А мои деньги, которые я в ремонт вложила, тоже туда ушли? Только честно.
Он поднял глаза.
— Часть — да.
Вера даже не сразу почувствовала, как села на банкетку. Просто в какой-то момент пол оказался слишком далеко.
— Сколько?
— Девяносто тысяч.
— Это были деньги моей бабушки.
— Я знаю.
— Ты не знаешь. Если бы знал, не тронул бы.
Галина Михайловна вдруг заговорила быстро, зло, уже без всякой благостной маски:
— Ну и что? Что вы на меня все смотрите? Я, между прочим, вас не для развлечения растила. Я одна тянула всё. Имею право рассчитывать. Не на посторонних же мне надеяться. Сын для этого и есть сын. Дочь для этого и есть дочь. А ты, — она ткнула пальцем в Веру, — пришлая. Сегодня ты есть, завтра нет. А кровь — это кровь.
— Нет, — очень спокойно сказала Вера. — Кровь — это просто кровь. А семья — это когда у беременной женщины не воруют последний воздух в доме.
— Ой, какие высокие слова.
— Мама, замолчи, — сказал Артём.
— Сам ты замолчи! Ты без меня кто был? Я тебе жопу подтирала, пока ты…
— Хватит!
Это «хватит» ударило так, будто в квартире лопнула труба. Артём встал.
— Ты сейчас собираешь вещи и уезжаешь.
— Куда?
— Не знаю. К Зине. К тёте Лене. В гостиницу. Куда угодно. Но не здесь.
— То есть вот так? Из-за этой?
— Не из-за Веры. Из-за тебя. Из-за того, что ты всю жизнь путала помощь с правом залезть человеку под кожу. Из-за денег. Из-за вранья. Из-за того, что ты и сейчас стоишь и думаешь не о том, что у меня жена белая как стена, а о том, где тебе ночевать.
И именно в этот момент Вера поняла, что он прав. В глазах Галины Михайловны не было ни тревоги, ни раскаяния. Там работал один бешеный счётчик: где пристроиться, кому дожать, кого ещё можно продавить.
В дверь позвонили.
Один раз. Потом второй, длиннее.
Свекровь побледнела.
— Не открывайте, — быстро сказала она. — Это не ко мне.
— Конечно, не к вам, — усмехнулась Вера. — К Деду Морозу.
Артём подошёл к двери и, не открывая, спросил:
— Кто?
— Гражданку Рогову Галину Михайловну ищем. По вопросу задолженности. Поговорить бы.
Голос был мужской, спокойный, от этого ещё противнее.
У Веры потянуло низ живота. Она сжала край банкетки.
— Артём.
Он мгновенно повернулся.
— Что?
— Сумку из шкафа. Обменку. Быстро.
— Началось?
— Не знаю. Но либо сейчас начнётся, либо я просто умру от вашей семейки красиво и без скандала.
Он рванул в комнату.
Галина Михайловна заметалась по коридору:
— Не надо скорую. Сейчас всё пройдёт. Она специально. Она на публику.
— Замолчите, — сказала Вера уже сквозь зубы. — Хоть раз в жизни. Просто. Замолчите.
Телефон снова зазвонил. Света.
Вера включила громкую связь.
— Я у подъезда, — сказала Света. — С Мишкой. И не пугайся, я не жить. Я мамины документы привезла и её лекарства. И ещё — Тём, слушай меня внимательно. Хватит быть ей кошельком. Ты не сын у неё давно. Ты у неё банкомат с ногами.
Из прихожей послышался короткий, страшный смешок Галины Михайловны.
— Значит, сговорились. Оба. И эту против меня настроили.
— Нет, мама, — голос Светы стал неожиданно жёстким. — Ты сама. Всё сама. Я уже год живу с мыслью, что у меня из-за тебя арестуют карту, а ты ходишь по чужим квартирам и хозяйничаешь. Всё. Кончилось.
Артём вернулся с сумкой.
— Скорая едет.
— А дверь? — спросила Вера.
Он посмотрел на мать, потом на дверь, за которой снова позвонили, потом на неё.
— Плевать на дверь.
И вот тогда, посреди этого липкого коридора, между пакетом с картошкой, детской сумкой и чужими долгами, Вера вдруг почувствовала не страх, а ясность. Почти холодную. Страшным оказался не долг, не коллекторы и даже не предательство с деньгами. Страшным было то, как долго она пыталась быть удобной там, где её последовательно выдавливали из собственной жизни. А всё остальное — просто грязная бухгалтерия чужой жадности.
Когда фельдшер уже мерил ей давление, Света стояла в дверях с ребёнком и папкой бумаг, Артём держал Веру за плечо так крепко, будто впервые понял, что семья — это не тот, кто громче требует, а тот, кого ты не бросаешь, когда всё трещит по швам.
Галина Михайловна сидела на табуретке у стены маленькая, сжатая, вдруг совершенно не хозяйка, не центр, не матриарх, а просто пожилая женщина, которая столько лет путала любовь с правом пользоваться людьми, что однажды осталась без любви и почти без людей.
И, пожалуй, впервые в жизни ей никто не поверил только потому, что она старше.
Конец.