Хюррем присела в поклоне и подняла глаза, сияя той самой улыбкой, от которой у Махидевран сводило скулы. Тихий, едва слышный смех летел вслед уходящей матери наследника, как предвестник будущей бури.
В тот миг стало ясно: в гареме больше нет места для случайных звуков, теперь каждый жест — это сообщение о войне.
Глава 4. Первый сын
Мустафа спал.
Махидевран смотрела на его длинные ресницы и не могла отвести взгляд. Пять лет. Уже пять лет, а она всё ещё каждую ночь просыпалась, чтобы проверить, дышит ли он. Клала ладонь на маленькую грудь, чувствовала ровное тепло под рёбрами, и только тогда могла снова закрыть глаза.
Другие женщины в гареме посмеивались: «Отвыкай, он не младенец». Махидевран не отвыкала. Этот мальчик был всем, что у неё было.
В комнате пахло ладаном и сушёными лепестками. Масляная лампа в нише догорала, и жёлтый свет дрожал на детском лице. Мустафа лежал на боку, поджав колени к животу, как лежат все дети, которым снится что-то хорошее. Одна рука под щекой, другая сжата в кулачок. Волосы тёмные, густые, отцовские. Ресницы её, длинные.
Она осторожно поправила одеяло. Мальчик вздохнул во сне, и она замерла.
Потом встала. Подошла к окну. За толстым стеклом стояла ночь, и далеко, в другой части дворца, горело несколько огней. Покои шехзаде. Он там. Один? Махидевран отогнала мысль. Не сейчас.
Она помнила тот день, как будто это было вчера.
***
Маниса, весна. Пятнадцатый год. Ей было пятнадцать, и она была самой красивой девушкой в гареме шехзаде. Так ей казалось. Черкешенка, купленная за год до того, с глазами цвета тёмного мёда и косой, что падала ниже пояса. Сулейману тогда исполнилось девятнадцать, и он смотрел на неё с восхищением, которое не умел скрывать.
Она рожала в той же комнате, где двадцать лет назад рожала Хафса. Старая повитуха, та же, что когда-то приняла на руки самого шехзаде, еле передвигалась, но ладони у неё оставались уверенными. Махидевран кричала. Она не стыдилась крика, как стыдились другие. Она кричала так, чтобы Сулейман слышал за дверью. Чтобы он знал, как ей больно. Чтобы помнил: она даёт ему сына.
И когда повитуха подняла младенца, мокрого, красного, с криком, который перекрыл все звуки в комнате, Махидевран заплакала. Не от боли, от счастья.
– Мальчик, – сказала повитуха. – Крепкий. Большой. В отца.
Сулейман вошёл. Посмотрел на сына. Потом на неё. И улыбнулся. Впервые за всё время их знакомства он улыбнулся так, что у неё перехватило дыхание. Не сдержанно, не по-шехзадски. Открыто, как мальчишка, которому подарили самое дорогое на свете.
– Назовём Мустафой, – сказал он. – Избранный. Потому что он избран быть первым.
Махидевран прижала сына к груди. И в тот миг она была счастлива полностью, без остатка.
Пять лет пролетели как один день.
Мустафа рос не по дням, а по часам. В год сказал первое слово: «ата». В два бегал по саду быстрее слуг. В три уже сидел на маленькой смирной лошадке с шелковистой гривой, которую подобрали ему конюхи. В четыре попросил саблю. Настоящую.
Махидевран запретила. Сулейман рассмеялся и подарил деревянный килидж.
– Пусть учится, – сказал он тогда. – Мужчина должен уметь держать оружие раньше, чем научится писать.
Она промолчала. Но внутри что-то сжалось. Он такой же, как его дед. Явуз. Тот, кто пролил братскую кровь и отнял трон у отца. Тот, чьё имя по всей империи произносили шёпотом. Неужели в маленьком Мустафе уже видна эта кровь?
Махидевран отгоняла такие мысли. Они возвращались. Всегда возвращались.
В гареме Манисы она была первой. Не по титулу, официальной «первой» не существовало, были только «любимые» и «остальные». Но она была матерью единственного сына шехзаде, и это давало ей право на многое: лучшие покои, лучшие шелка, уважение слуг. И самое главное, право первой входить к Сулейману вечерами.
Наивной она не была. Знала, что у него есть другие. Сулейман молод, красив, и гарем существует не для украшения. Знала и другое: другие, это временно. Она навсегда. Потому что она родила ему сына, а сын, единственное, что остаётся от мужчины после того, как его не станет.
Она верила в это крепко. До той весны.
***
Всё началось со смеха.
Махидевран шла по длинному коридору, ведущему из её покоев в общую трапезную. Был полдень, жара стояла такая, что воздух дрожал над каменными плитами двора. Она торопилась: Сулейман обещал зайти после обеда, и нужно было успеть переодеться.
И вдруг смех.
Громкий. Свободный. Так в гареме не смеются. В гареме смеются тихо, прикрывая рот ладонью, чтобы не привлекать внимания. А этот был как уличный, как у девчонки, что в жизни не слыхала о субординации.
Махидевран остановилась. Из-за поворота, из маленькой комнаты, где хранили старые ковры, вышла Хафса. Валиде. Лицо её было спокойным, но в глазах Махидевран заметила непривычное: усталость. Не телесную, а ту, что бывает, когда пытаешься удержать в ладонях нечто всё время выскальзывающее.
– Ты слышала? – спросила Хафса, проходя мимо.
– Что, госпожа?
– Смех. Это новая. Привезли в прошлом месяце из Рутении. Зовут Хюррем.
Махидевран пожала плечами. Новых привозили каждый год, одни оставались, другие исчезали без следа. Ничего особенного.
– Весёлая, – добавила Хафса, не глядя на неё. – Слишком весёлая.
И ушла, оставив её в коридоре одну.
Тогда Махидевран не придала этому значения. Запомнила имя. Хюррем. «Весёлая». И пошла переодеваться к приходу Сулеймана.
***
Через неделю она увидела её впервые.
Молодая, очень молодая, лет шестнадцать, не больше. Рыжие волосы непослушно выбивались из-под тонкого платка, а глаза были зелёные, как морская вода в солнечный день. Она сидела в тени чинары вместе с другими новенькими и слушала, как одна из них читает стихи. Не училась, не работала, не прислуживала. Просто сидела и улыбалась.
В этой улыбке было нечто, чему Махидевран не могла подобрать имени. Не вызов и не кокетство. Не глупость. Спокойствие человека, который не боится завтрашнего дня, потому что уверен: завтра будет хорошим.
«Дурочка, – подумала Махидевран. – Пройдёт год, и ты поймёшь, что такое гарем. Посмотрим тогда, как ты будешь улыбаться».
Но про себя отметила: Сулейман в последнее время чаще обычного задерживается в той части дворца, где жили новые девушки.
Она не ревновала. Ревность была для слабых. Она была матерью его сына. У неё было преимущество, которого не было ни у одной из этих девочек. Махидевран смотрела на Хюррем сверху вниз, как смотрят на назойливую муху: укусить может, убить – нет.
Но муха не улетала.
***
Через месяц Сулейман пришёл к ней поздно вечером. Уставший, молчаливый. Сел на низкий диван, положил руки на колени и долго смотрел в пол.
– Что-то случилось? – спросила она.
– Нет. Всё хорошо.
– Ты не говоришь со мной, как раньше.
Он поднял глаза. Посмотрел на неё. И в его взгляде было то, чего она прежде не видела никогда: вина.
– Прости, – сказал он. – Много дел.
Сулейман ушёл через час, сославшись на усталость. А Махидевран осталась одна. И впервые за пять лет она почувствовала холод. Не в комнате – в груди, под рёбрами, там, где раньше было только тепло.
Она подошла к окну. Посмотрела на звёзды. И вдруг вспомнила слова Хафсы. «Слишком весёлая».
***
В следующие месяцы Махидевран наблюдала.
Хюррем не лезла вперёд. Не пыталась пробиться к Сулейману. Не плела интриг. Она просто жила: учила турецкий, читала книги, что ей давала Хафса, помогала на кухне, когда просили. И всё это с той же лёгкой улыбкой, которая, казалось, никогда не сходила с её лица.
Другие женщины в гареме не воспринимали её всерьёз. «Ребёнок», – говорили одни. «Выскочка», – шептали другие. Но Махидевран замечала то, чего не замечали остальные: Хюррем никогда не оказывалась там, где её не ждали. Она появлялась ровно в тот миг, когда её присутствие могло быть замечено. И исчезала до того, как оно начинало раздражать.
Это было не везение. Это был расчёт. Интуитивный, почти животный, но расчёт.
Махидевран видела таких женщин раньше. В Черкесии, когда сама была девочкой. Их называли «глазастыми». Те, кто видит людей насквозь и знает, кому улыбнуться, а от кого отвернуться. Они редко становились первыми, но никогда не становились последними.
Однажды вечером, когда Махидевран вела Мустафу из сада, они столкнулись с Хюррем в узком проходе. Та шла с медным подносом, и на подносе тонко звенела чашка с кофе.
– Простите, госпожа, – сказала Хюррем, приседая в поклоне. И подняла глаза.
Их взгляды встретились. Зелёные глаза смотрели спокойно, без страха, без подобострастия. Как равные на равных. И Махидевран вдруг поняла: эта девушка её не боится. Совсем.
Она прошла мимо, не ответив. Но всю ночь не могла уснуть.
Хафса позвала её через несколько дней.
– Ты заметила? – спросила Валиде, не объясняя, о чём речь.
– Что, госпожа?
– Сын стал другим. Меньше говорит. Больше думает. Я знаю эту перемену. Так бывает, когда мужчина встретил женщину, которая его задела.
Махидевран промолчала. Сказать ей было нечего. Она и сама это чувствовала.
– Ты мать его сына, – продолжала Хафса. – Этого никто не отнимет. Но запомни, девочка: в гареме не бывает случайного смеха. Каждый звук, это сообщение. И тот, кто не умеет его прочитать, уже проиграл.
Махидевран сжала зубы.
– Я не проиграю, госпожа.
– Хорошо, – сказала Хафса. – Тогда докажи.
Она вышла от Валиде злой. Злой на Хюррем, посмевшую появиться. Злой на Сулеймана, посмевшего смотреть на другую. Злой на себя, потому что в глубине души боялась: Хафса права.
***
В тот вечер Сулейман пришёл к ней. Не один, с Мустафой. Мальчик бежал впереди, кричал на весь коридор:
– Ана, ана, смотри, что мне ата дал!
В руках у него был маленький деревянный ятаган, грубо вырезанный, с настоящей рукояткой, обмотанной кожей.
Махидевран улыбнулась сыну. Обняла. Посмотрела на Сулеймана.
– Спасибо, мой господин.
Он кивнул. Сел. Взял чашку кофе, что подала служанка. Провёл пальцем по краю. Молчал.
Она ждала. Знала: если он молчит, значит, хочет что-то сказать и не решается.
– Я хочу взять её в свою постель, – сказал он наконец. Не спрашивая. Просто называя то, что уже решено.
Махидевран замерла. Сердце ушло куда-то под рёбра, к самому животу. Лицо не дрогнуло. Этому она научилась за пять лет: не показывать боли.
– Как пожелаешь, мой господин.
– Ты не злишься?
– Я мать твоего сына. Моё дело, растить его. Твоё, выбирать, с кем делить постель.
Сулейман посмотрел на неё долго. Потом поднялся. Поцеловал Мустафу в макушку. Вышел.
А Махидевран сидела, не двигаясь, пока сын не подошёл и не дёрнул её за рукав.
– Ана, почему ты плачешь?
Она не знала, что плачет. Провела рукой по щеке: мокро.
– Ничего, сынок. Это от радости.
Она обняла его крепко. Так крепко, что мальчик захныкал.
– Ты меня душишь, ана!
Махидевран отпустила. Улыбнулась сквозь слёзы. И поклялась себе: ни одна рыжая девчонка из Рутении не отнимет у неё того, что принадлежит ей по праву. Мустафа – её сын. Первый сын шехзаде. Наследник. А наследник, это всё.
Она не знала тогда, что через много лет этот самый мальчик, которого она сейчас держала в объятиях, преклонит колени перед отцом и попросит пощады. Пощады не будет. И она, Махидевран, будет ждать вестника в Бурсе, в бедной комнате, одна, и молиться о том, чего уже нельзя изменить.
Но пока был только этот вечер. Тёплый. С запахом роз. И маленький мальчик с деревянным ятаганом, который верил, что мама никогда не плачет.
Через три дня она увидела Хюррем в коридоре.
Та шла из покоев Сулеймана. Волосы распущены, щёки румяные, на губах та самая улыбка, от которой у Махидевран сводило скулы.
Они поравнялись. Хюррем присела в поклоне. Подняла глаза. И улыбнулась.
Не победно. Не насмешливо. Просто, как улыбаются человеку, с которым ещё не знакомы, но уже готовы дружить.
Махидевран прошла мимо, не ответив. Но в спину ей летел этот тихий, едва слышный смех. И она поняла: Хафса была права. В гареме не бывает случайного смеха. Каждый звук, это сообщение.
А сообщение было простым: «Я здесь. Я надолго. И тебе придётся с этим жить».
Махидевран сжала кулаки. Ногти впились в ладони, и боль была почти приятной, потому что отвлекала от другой боли, той, что глубже.
Она ещё поборется. Ради сына. Ради себя. Ради места, которое никто не имеет права у неё отнимать.
Но где-то глубоко, там, куда она боялась заглядывать, уже поселился холод. И он не уходил.
В этой главе мы почувствовали, как хрупкое спокойствие Махидевран разбилось о простую улыбку соперницы. Теперь она знает: за жизнь Мустафы придётся бороться не с врагами на границах, а в тихих коридорах собственного дома.
Но Хюррем только начинает осознавать свою власть, и её следующий шаг будет ещё более дерзким. В следующей главе мы увидим, какую ловушку приготовила судьба для рыжеволосой славянки в её стремлении стать единственной для султана.
А как вы считаете: должна ли была Махидевран попытаться найти общий язык с Хюррем, или в гареме дружба между матерями шехзаде действительно невозможна?