Часто передо мной встает та картина: окраина Казани, дома из жухлого кирпича, ржавые пожарные лестницы, «пятак», где собиралась наша команда. По теперешним меркам мы выглядели дуралеями. Нельзя сказать, что нас связывала какая-то внутренняя опустошенность, бездуховность. Нет. Мы учились и работали, и у нас были свои интересы, просто по молодости жили бездумно, без всяких границ дозволенного, и хотели держать судьбу в своих руках, а не слепо повиноваться авторитетам.
Наша команда просуществовала недолго, и ее нельзя принимать всерьез, она всего лишь отправная точка в дальнейшей жизни. Но все же ее нельзя сбрасывать со счетов. Я попытаюсь показать тогдашнюю нашу жизнь в модном сейчас стиле ретро, с теми же словечками, какими мы щеголяли в то «золотое времечко».
Прежде всего о везучем Вадьке, моем закадычном дружке. Ему всю ночь протоптаться под окнами – раз плюнуть, залезть по водосточной трубе на третий этаж, отгрохать букет цветов в январе – ничего не стоило. Что и говорить, он умел охмурять девиц. Конечно, много времени на это транжирил, зато потом получал сполна.
Он, Вадька, вещал:
– Куда спешить, пороть горячку? Поспешишь, быстро начнется скука.
Я, восемнадцатилетний юнец, Вадьке верил безоговорочно. В этих делах он был профессор, даже академик (он целовался с пятьюдесятью девчонками и с тремя из них спал), а я и на жалкого любителя не тянул.
– Я не красавец, но девчонки меня любят, – бахвалился Вадька, – потому что их развлекаю. Они все любят развлекаться.
В те дни Вадьке стукнуло двадцать пять – как раз тот возраст, когда мужчина нравится всем женщинам от девчонок до старух, тем более такой, как Вадька, который всегда и всюду улыбался и в жизни обращал внимание на плюсы, а не на минусы.
Вадька жил в соседнем доме. Русоволосый, крепко сбитый здоровяк, с короткой шеей и светлыми глазами, он по утрам для разминки, поигрывая мускулатурой, помогал дворнику грузить уголь, днем работал слесарем на станции техобслуги машин, по вечерам катал на трофейном «опеле» девчонок…
Вадька обитал на верхотуре – под чердаком. Ну и сырища там была! В дождь лило как из шлангов. Раз пять Вадька вызывал техника, чтобы крышу починили, а тот придет, поглазеет:
– Взорвать бы все это, – вздохнет с идиотской улыбочкой, помусолит папиросу, пообещает прислать кровельщика и… тягу.
В Вадькиной комнатенке мебели не было, одна раскладушка да кресло, зато стоял проигрыватель с завальными дисками.
– Распрекрасная кубатура, – хорохорился Вадька. – Подождите, прибарахлюсь, такой марафет наведу – разорвет вас, гавриков, зависть.
Это жилье Вадька снимал, а прописан был у родителей. Его старики имели двадцатиметровую комнату на четверых, но на учет их не ставили.
– Норма – пять метров на нос, – разводил руками Вадька. – На сантиметр меньше б, поставили. Фанеру, что ли, набить? Но ничего, скоро подзаработаю на отдельную хату.
Все у Вадьки было в порядке: отдельная хибара и «опель-олимпия», который он водил как бог и которым я просто бредил, и костюм с иголочки, и рубашки-размахайки, и с деньгами Вадька расставался весело. Девчонки на нем так и висли.
Меня они тоже замечали, но Вадьку любили, а ко мне только хорошо относились. Со мной, например, ни одна девчонка не танцевала дважды. Я с ними слишком вежлив был, что ли: приглашаю, говорю «пожалуйста», танцую – особенно не прижимаюсь, отведу на место – благодарю. А второй раз подойду – они отворачиваются. Но тут же подскочит какой-нибудь развязный тип, хватает за руку – идут, прыгают да еще сияют.
Вадька был хохмач каких мало; его любая девчонка приводила в восторг, в каждой он видел чудо. Бывало, подойдет:
– Можно обнять? Нет, не вас! Как вы могли такое подумать?! Только воздух вокруг вас, – и весело, как бы между делом, расскажет анекдот, предложит «проветриться» на машине…
После работы в «опель» гитару бросит и шпарит от девицы к девице. Бывало, по три свиданки за вечер имел, сразу трем объяснялся в чувствах. Шустрил так еще! Подкатит, посадит девчонку, даст кругаля по улицам, остановится в тупике, задавит девчонку интеллектом, сыграет пару модных вещей, если особенно в форме – споет, под конец возьмет залихватский пассаж, и баста!
– Дел, – говорит, – по горло, – и жмет к следующей. Никого не забывал, всех держал на веревочке.
– Куда тебе столько? – как-то осведомился я, а он:
– Все любовницы запасные жены.
Вот такой он был юморист, человек определенного направления.
Кстати, от природы Вадька был начисто лишен слуха. Полная глухомань. Но он годами отчаянно боролся с этим недугом: при каждом удобном и неудобном случае мурлыкал, тренировал слух, даже брал уроки и в конце концов победил – уже мог спеть почти правильно две песни. На это ухлопал лет пять, не меньше, но все ж добился своего.
Одно время Вадька долго встречался только с Надькой, пышнобедрой красавицей с вызывающим гримом. Куда ни придут – под конец поцапаются. Чаще всего они выясняли отношения на «пятаке» в конце нашего проулка, плешке-сачкодроме, как его называл Вадька. Бывало, соберемся там «попастись, поразлагаться». Вначале все тихо, мирно, Вадька шпарит на гитаре, Надька гордая сидит, отбивает такт ногой, потом вдруг засекла – Вадька на какую-то девчонку глаз положил, сразу – бац! Рукой по гитаре:
– Хватит! Пойдем!
Мы начинаем ее уговаривать:
– Да брось, Надюш! Ты что, оборзела? Поиграем еще туда-сюда.
А она уже на взводе – в глазах сумасшедшинки. «Нет, и все тут». Ну и Вадьке ничего не оставалось, как закругляться.
Как-то наша компания завалилась к одному парню. И Вадька со своей красоткой явился – поклялись больше не ссориться. Крепились весь вечер – все сошло гладко, а на улицу вышли – поругались так, что разошлись навсегда.
– Везет же мне на тронутых девчонок, – однажды пожаловался мне Вадька. – Как-то была одна, какая-то цветочница – уматная девчонка – все время щурилась и держала плечи назад. Я катил на тачке домой, у светофора она вскакивает на сиденье и, стиснув мою руку, верещит: «Солнце мое! Катим в один кабачок, устроим звон. Встретят – лучше нельзя. Там все забойные. Ждет директор овощного магазина. Месяц от него пряталась, все ж достал. Вчера говорит: „Знойное знакомство! Привез вам две корзины овощей!“. Я прям была в кусках. Ему говорю: „Это меня утомляет. Я не получаю подарки в виде огурцов“. Наши девчонки все лежали. Здоровская история, верно? А сегодня в душе напряжняк, завихриться надо!». Подъехали мы к забегаловке, она за руку втащила меня в зал, усадила за стол. У ее дружка, директора-то, физиономия вытянулась, а она знай хихикает. Посидели мы там минут десять, она снова вцепилась в меня: «Солнце мое, поедем в другой, страшно модный кабак. Я из него вышла час назад. Там все заготовлено, еще гуляют. Они одеты позорно, но встретят – лучше нельзя. Я так люблю мечтануть». «Эх, была не была», – думаю и закрутил на всю катушку. Научиться-то жить можно, только кое-что пережив, ну я и хочу все узнать, волокешь?
Вадька передохнул и продолжил (я, понятно, слушал его разинув рот):
– Спокойная жизнь не для меня, я приключения люблю. Да и погодка стояла развратная. В общем, загудели мы… Потом-то я усек – она приводила меня для показухи: в кабаках-то работала на публику, обнимала, целовала – показывала, как любит… С неделю мы с ней крутили, и всю неделю у меня трещала башка. Она, как сестра милосердия, прикладывала мокрое полотенце и смеялась: «Неужели растут рога?». Неделю я жил на износ. «Зато, – думал, – будет что вспомнить»… Так она девчоночка была ничего, вот только на физии написано: «Чего-то хочется, а чего – не знаю сама». В аквариум ей надо было нырнуть, может, искупалась бы и успокоилась. А в остальном она была ничего, «солнце мое» меня звала. Недавно, кстати, ее встретил: «Солнце мое, спасибо! Директор как узнал, что ты появился, второй раз в меня втюрился». Такой прокол получился. Сыграл я, значит, роль палочки-выручалочки, вернее, как бы подудел в манок.
Вот так Вадька и рассказывал. Теперь-то я от души посмеялся бы, а тогда ловил каждое его слово.
Но что было обидно – Вадька не умел слушать. Разговор с ним напоминал игру в одни ворота. Он только и молол о себе, своих делах и никогда не спросит: «А как ты-то?».
Зато в чем Вадька был молодец – всегда приукрашивал свои романы и выставлял девчонок в лучшем свете, не то что некоторые – разойдутся и поливают: такая, мол, сякая. В самом деле думаешь – «стер//ва», а потом встречаешь ее, послушаешь, и вроде он бол/ван.
– Поначалу они все мягкие, – поучал меня Вадька, – ничего не требуют, а потом завинчивают гайки. Если хочешь узнать, какой будет девчонка – посмотри на ее мать. Вот однажды было… завал! Клевая девчонка. Как-то зазвала к себе, представила мамаше. Только вошел: «Ну-ка, молодой человек, почините-ка утюг». Уловил? Гнилые заходы. Чинил я, чинил, и вот за это время как бы пережил свою женитьбу. Смотрел на мамашу, а представлял ее. Короче, отвалил. Теперь так: ухаживаю за ними честь честью, но как начинают прищучивать, сразу соскакиваю. Завожу кобылу и – только меня и видели.
Вот так Вадька и рассуждал, так дорожил свободой, а я считал его суперменом и во всем пытался ему подражать.
Вадькин «опель» был авточудо, старая керосинка, но только на вид, а внутри агрегат – загляденье! Известное дело, немцы все делали на совесть. Участковый, помню, приказывал Вадьке:
– Убери эту развалину из проулка, весь вид портит. Загони во двор!
Зато, когда Вадька раскочегаривал свою машину, она катила как надо. А водил Вадька с некоторым шиком: мог есть, пить и… вести машину. Это ему дорого обходилось: он то и дело курочил бампера, но все равно не бросал пижонских замашек.
В те дни Вадькин «опель» не давал мне покоя. Из-за его старого драндулета с разгоряченными колесами я лишился сна. Даже хотел бросить свой химический техникум и пойти на завод, копить деньги на машину. «Хотя бы купить подержанный „Москвич“, – думал. – На худой конец – мотоцикл „Ковровец“».
Машина мне была нужна как воздух. Я знал – вместе с ней приобрету независимость и свободу, стану личностью, с которой придется считаться.
Как-то я увидел – Вадька идет с работы в новых брюках, а я заметил – если Вадька в новых брюках, у него новая любовь.
– Привет, студент! – весело бросил мне. – Припарковался к стильной девчонке. Парикмахерша. Хочешь, в воскресенье устроим мероприятие на пленэре?
Надо сказать, в те дни девчонки меня сильно волновали. Мне казалось, что ничего нет интереснее, чем ухлестывать за ними. Собственно, девчонки и машины – вот все, что я считал стоящим в жизни. Да и позднее думал так же, пока не повзрослел и не женился.
Практики общения с девчонками у меня не было. Я их боялся. Если с какой встречался взглядом, меня прям лихорадило. А если девчонка еще и заговаривала со мной, совсем размякал. Я был уверен – их окружает какая-то красивая тайна. Теоретически Вадька меня подковал неплохо. Он совершил во мне настоящую сек\суальную революцию. И вот когда он предложил двинуть за город, я подумал: «Вам-то, ясное дело, будет лафа, а я буду облизываться, глядя на ваше счастье».
– Послушай, Вадь, – сказал я. – А может, у нее есть подруга? Может, она прихватит какую-нибудь подружку. Лучше брюнетку. Но можно и блондинку.
– Узнаю, – кивнул Вадька, а на другой день объявил: – Порядок. Моя Томка сказала, ее подруга – высший класс.
В воскресенье выдалась отличная погодка. Мы с Вадькой вымыли его «опель».
– За рулем я отдыхаю, – бросил Вадька и как рванет.
Времени до свиданки было полно, но он летел как бешеный, народ так и шарахался в стороны. Не знаю, как Вадька, а я совсем не отдыхал, только и ждал, когда мы во что-нибудь врежемся. А Вадька сидит себе, напевает что-то веселенькое.
– Ты со своей девчонкой садись сзади, – говорит (говорит спокойно, внятно и ровно, в своей обычной манере), – а моя Томка сядет со мной. И не будь занудой. Развлекай ее. Немного попасемся на пленэре и всей свалкой ко мне под крышу, устроим музыкальный момент. Мой стадион для населения всегда свободен. Новая пластинка есть – усохнешь.
Мы на такой скорости подкатили к месту встречи, что проскочили его. Вадька не растерялся, тут же газанул назад и, лихо вильнув, тормознул у тротуара. Кстати, назад он водил даже лучше, чем вперед, демонстрировал некое «элегантное исполнение».
Вадька остановился, знай себе напевает веселый мотивчик, в его глазах не было и тени беспокойства. Что и говорить, он умел себя держать в руках. А я прямо весь извелся, возбужденно ерзал на сиденье, озирался по сторонам.
Вскоре показались девчонки. Вадькина Томка – темноволосая (волосы до задницы), с большими глазищами, и ее подруга – длинноногая блондинка (ноги от ушей), идет виляющей походкой. Я остолбенел. У меня прямо выступила испарина, по телу прокатился холодный озноб. Я не отрываю от нее взгляд – она впилась в меня; взгляд у нее порочный – дальше некуда. Это даже я понял, а Вадька шепнул:
– Отпад полный. Она уже в тебя втюрилась. Волокешь?
«Раз Вадька сказал, значит, так оно и есть», – думаю. У него было редкое качество – отлично разбирался в девчонках.
– Тру-ля-ля! – Томка оглушительно захохотала, и они с Вадькой так посмотрели друг на друга, что я понял – у них серьезные дела.
– Привет, Грачонок! – Вадька засунул руки в карманы брюк. Он каждой девчонке придумывал прозвище и никогда не повторялся – был неиссякаем на выдумки.
Томка и Наталья – так назвалась девчонка, которая, по словам Вадьки, сразу в меня влюбилась, – сильно отличались друг от друга. Одна – брюнетка, хохотушка, другая – блондинка, молчальница. Томка в темном платье, затянутая рюмкой, Наталья – в платье мешком и таком слепяще-белом, что без темных очков не посмотришь. Было ясно – их контраст четко продуманная штука. В общем, они обе были разные и потому особенно притягательные. Чисто внешне мне понравилась Томка, но Наталья была явно доступнее, и это мне казалось важнее.
Пока мы топтались на месте, рядом остановились бабки с «авоськами», начали рассматривать, осуждать наших подружек. Вот народец! Проходу девчонкам не дают: то над короткими юбками свербили, то над длинными, теперь над брюками. А девчонки, бедняги, еле изворачиваются – поди достань стоящую шмотку! Если только в комиссионке или в москательной лавке у татарки. Говорят, там, в лавке, можно сделать любой заказ: от французских духов до атомного реактора. В общем, им, девчонкам, туго приходится. Чтоб в порядке одеться, надо изловчиться ого как! Ну и еще быть смелой, чтоб носить модную шмотку. Это ведь сейчас молодые люди ходят в обнимку и целуются у каждого фонарного столба, а во времена моей юности за один только необычный вид прямо с улицы таскали в милицию, распарывали узкие брюки, отрезали челки. А уж в газетах пропесочивали и склоняли на все лады. Между тем, стиляжничество являлось протестом против всяких дурацких норм. Так вот, сели мы, значит, в машину. Томка обернулась:
– Такая жара, прям не знаю, чего с себя снять. Тру-ля-ля! – пропела, облизала губы и захлопала глазищами, как бы вопрошая: «Ну что, я виновата, что такая красивая?». Потом кивнула мне: – Чтой-то с тобой?! Жуть! С тобой все ясно! – и снова взрыв смеха.
Меня и правда что-то трясло. Я подумал, именно с Томкой у меня и будет серьезная любовь, но тут же понял – это дохлый номер. Она вцепилась в Вадькин локоть, прямо присохла к нему и застонала от удовольствия.
– Люблю быструю езду. Гони, Вадь, как это ты умеешь.
Тут-то я понял – она совсем потеряла голову от его мастерства.
Наталья села небрежно, напоказ положила ногу на ногу и сразу обратилась ко мне:
– Чем ты занимаешься?
– Заканчиваю техникум, – ответил я, немного прибавляя себе стаж. – А ты?
– Раньше работала в книжном магазине, но уволили.
– За что?
– За красоту!.. Парни засматривались. Всегда стояла очередь… Начальство говорило, что я своим видом развращаю коллектив. А сейчас снимаюсь в кино, – бросила она дополнительный козырь.
По своей серости я все понял буквально. «Вот это да! Актриса!» – подумал и от страха меня затрясло сильнее. Со стороны наверняка я производил впечатление мученика, оглушенного любовью.
А Вадька уже мчал в своем духе. Томка не спускала с него глаз, балдела от восторга и то и дело хохотала.
С полчаса мы гоняли по широким и узким улицам, потом выбрались на дамбу и дунули в сторону Волги. По краям дамбы стояли кряжистые тополя. Только въехали под деревья – зеленый воздух наполнил машину и мы вроде очутились под стеклянным колпаком…
До сих пор так и вижу тот солнечный денек, зеленую рябь на лобовом стекле и нас, молодых, беспечных. Жизнь только начиналась, и, казалось, ей не будет конца. И время мы транжирили попусту, куда там! Думали, все успеется, и его, времени, впереди – пропасть сколько! Вот чудаки!
Ни с того ни с сего Наталья стала рассказывать о своем ухажере и так много о нем болтала, что мне померещилось – от нее к нему тянется цепь. «Зачем тогда я? – подумалось. – Хотя, наверно, и хорошее приедается. Короче, она загульная девчонка – чего еще надо?!».
Как бы подтверждая это, Наталья прочирикала:
– Я живу сердцем, а не головой и не раскаиваюсь в своих поступках. Если все взвешивать, не будешь счастливой.
Стараясь казаться прожженным, я попытался положить руку на ее плечо, но у меня это получилось как-то неуклюже.
В середине дамбы Вадька взял к обочине и, перевалив через кювет, тормознул около озера; в кустарнике застолбили поляну и расположились на траве.
– Тру-ля-ля, – пропела Томка. – Кучеряво живем.
Что мне особенно в ней нравилось – она сама себя развлекала. А Наталья скисла. Только вытряхнулась из машины, сразу изменилась. От ее смелых заявлений ничего не осталось. «Как-то здесь неуютно», – протянула в унылой задумчивости. Томка закатила глаза:
– О ураган! Вечно эти твои варианты. Строишь из себя церковную девушку. Здесь так здоровско, правда, Вадь?
А Вадька уже упивался, шпарил на гитаре одну забойную вещь за другой и пел. Он был в ударе. Томка стала ему подпевать, а я пододвинулся к Наталье и попытался ее обнять, но она высвободилась и подсела к Вадьке, и они стали о чем-то болтать.
Так и кантовались на поляне, пока не стемнело. Потом энергичная Томка поволокла Вадьку на другой конец озера, а мне бросила:
– Убыстрись! – и скосила глаза в сторону подруги.
Я понял, надо действовать, и только они смотались, шепнул Наталье:
– Давай спрячемся от них?
Но Наталья замотала головой, растерянно заморгала, на ее губах появилась вымученная улыбка.
– Нет, не сегодня.
Я снова попытался ее обнять, но она отшатнулась. И вдруг слышу, басят парни. Поднял голову – дружинники. Что мелят – не пойму, но явно качают права: лесопарковая зона… штраф… В общем «повязочники» содрали с нас трояк, списали номер машины, пригрозили прислать акты, мне – в техникум, Наталье – по месту работы.
Из-за кустов вышли Вадька с Томкой. Узнав историю, в которую мы влипли, Томка вспыхнула:
– Жуть! Делать им нечего! Ходят выслеживают парочки! Прям ураган! В городе грабят квартиры, а они здесь шастают!
Возвращались в паршивом настроении. Я-то понятно почему, а по какой причине скис Вадька, было неясно.
Попрощалась Наталья холодно, но я все же договорился с ней о свиданье на следующий вечер. Когда мы развезли девчонок, Вадька сказал:
– Наталья красивая и начитанная, волокешь? А с Томкой и говорить не о чем. У нее только одно на уме. Помешана на се\ксе. А мне эти штучки приелись. Хочется чего-то душевного.
Все это он сказал серьезно, как не говорил никогда, даже осипшим голосом. И куда девалась его всегдашняя веселость?!
У меня были каникулы, и весь следующий день я слонялся без дела, колобродил по городу взад-вперед; как-то само собой набрел на выставку живописи в краеведческом музее. «Дай, – думаю, – культурно обогащусь, все равно надо время убить. Вадька с работы еще не пришел, до свиданки время полно».
На выставке было пусто, только две старушенции шаркали от картины к картине. Я обошел все залы, осмотрел какие-то пейзажи, ничего интересного не отметил и уже направился к выходу, как вдруг увидел… Наталью. Она сидела на стуле в углу и смотрела себе под ноги.
– Ты чего здесь делаешь? – удивился я.
Она вскочила, покраснела.
– Я… пришла посмотреть… Интересная выставка.
– Пойдем отсюда?
– Нет, нет. Ты иди… Я еще должна посмотреть.
– Что с тобой?
– Ты иди… Я приду… Я жду… тетю.
В ее глазах появилась тревога, и я заспешил отойти. Но через пять минут заглянул снова – она все еще была в зале.
– Ну что, пошли?
– Нет. Тетя еще не пришла.
Она сильно нервничала. И только я хотел выяснить, в чем дело, как возле нас выросла какая-то тетка в черном халате. На меня ноль внимания, а Наталье отчеканила:
– Постовая! Твое место на стуле, а ты болтаешь с посетителями.
Наталья рухнула на стул, а мне пробормотала:
– Иди, я все вечером объясню.
На свиданье она не пришла. Жутко взволнованный, я прикандохал к Вадьке.
– Она отличная, – изрек Вадька. – Мы оба дали осечку. Ее развязность – показуха! И чего она корчит из себя современную, не понимаю. Она совсем не такая.
Мы завели Вадькину «тачку» и заехали за Томкой. Увидев меня, она облизала губы и пропела:
– Тру-ля-ля! Что с тобой творится – жуть!
Втроем двинули к Наталье. Она не хотела выбираться, но Томка ее обработала. Подошла, на меня не смотрит, косит в сторону.
– Я все придумала, – пробормотала, когда мы тронулись. – Со мной никогда ничего не происходит, вот я и придумала… И в кино я не снимаюсь. Поступала в художественное училище, но срезалась. Сейчас снова готовлюсь. И работаю… Ты видел, где… Мне просто надоело быть одной. Тома пригласила, и я поехала… Вот Тома… У нее все так легко. Завидую ей. Я тоже хотела бы жить, как она, но у меня ничего не получается.
– Ну что, куда мы нарисовались? – обернулась Томка, так и рыская глазами в мою сторону.
– Давайте в кино, – сразу оживилась Наталья. – В «Вузовце» заграничный фильм.
– Предлагаю на природу, – вставил я.
– Идет! – откликнулась Томка. – Потеряемся всей командой. Побалдеем. Тру-ля-ля!
– А я не прочь сходить в кино, – протянул Вадька, глядя на Наталью, и та благодарно ему улыбнулась.
Само собой мнение Вадьки с Натальей перевесило, и мы очутились в кинотеатре. О чем фильм не помню. Помню только, всю картину Томка сверкала на меня глазами и веселилась хоть куда. А я все тщетно пытался обнять Наталью. Когда мы вышли из зала, Томка вдруг вскрикнула:
– Ой, я потеряла клипсу, – и бросилась шарить на тротуаре. – Да подгони ты машину и включи свет, бестолковый какой-то, – ощетинилась она на Вадьку, и как выдаст залп ругани. – Не уйду, пока не найдем. Эта клипса самый писк моды.
– Барахольщица, – тихо хмыкнул Вадька, но завел «опель», развернулся и врубил фары, и я тут же нашел Томкину безделушку. Она смачно поцеловала меня.
Всю обратную дорогу Вадька ехал медленно, закисший, напевал что-то тоскливое. Он сильно изменился за эти дни. Его покинули и улыбка, и юмор, и выдержка. А Наталья вообще смотрела в сторону. Прощаясь, сказала мне:
– Я больше никуда не поеду, и не заезжайте за мной.
А потом и Вадька с Томкой порвали. Последний раз они только грызлись, зато каждый раз, когда мой взгляд встречался со взглядом Томки, ее глаза туманились, а губы вспухали. Улучив момент, она кинула:
– У вас с Натальей ничего не склеится. Она с залетом. Да и ты не провпечатлял ее. А я тебе что, не нравлюсь?! Тру-ля-ля!
Наконец, однажды, она сама поцарапалась в мою дверь…
С ней было потрясно, а главное, без всяких сложностей. Потом она сказала:
– Жуть! Я все знала наперед, как увидела тебя. Мне надо секунду, чтоб понять парня. Только взглянуть. Прям ураган!
Через месяц ее родичи отправились на юг, и потекли совсем распрекрасные деньки. Я приходил к ней в пятницу вечером, а возвращался домой в понедельник утром.
Как-то бреду по нашему проулку, вдруг вижу, впереди вышагивает Вадька… в новых брюках.
– Вадь, привет!
– Здорово, студент. Как делишки? – Вадька сильно обрадовался и крепко пожал мне руку.
– А у тебя что, новая любовь? – спрашиваю.
– Угу.
– А ты это… на меня не злишься?! Мы ведь с Томкой…
– Ты что, офигел. Я сразу понял, вы монтируетесь, – он хлопнул меня по плечу, рассмеялся. – Пока, заходи!
Вечером я направился к Томке и вдруг снова увидел Вадьку – он входил в кинотеатр, обнимая… Наталью. Я чуть не задохнулся. Потом рассмеялся и заспешил к Томке, поведать новостишку.
Так все поменялось в нашей команде. Разок-другой Томка канючила:
– Тихий ужас! Ошибаешься, если думаешь, так будет до жути вечно. Извините меня, давай или распишемся, или тру-ля-ля.
– В любви, Томуся, не стоит спешить, – возвещал я, вспоминая заветы своего шефа. – Вот Вадька с Натальей распишутся, и мы с тобой зафиксируемся.
Tags: Проза Project: Moloko Author: Сергеев Леонид
Книги автора здесь