Когда хлопнула входная дверь, Марина заплакала. Она понимала, что Валерий прав, что нужно решать сегодня, но как решать, когда Саша в госпитале? Это ведь предательство: он сейчас не может даже сказать слова! Да и слова Валерия о ребенке – это он сейчас так говорит, а как будет говорить потом?.. Известие о том, что его могут отправить на Дальний Восток, вызвало в ней отчаяние. Но что делать, она не знала. Вот так, думалось ей, люди сами загоняют себя в такие условия, из которых трудно найти выход.
Света спала, разбросав руки по одеялу, раскрасневшись. Марина села рядом с ней. Она вспомнила, как дочка бежала навстречу отцу, когда он приходил домой, как искренне радовалась его приходу – дети в этом возрасте еще не умеют притворяться. И теперь лишить ее общения с отцом? А если они поедут за Валерием на ТОФ, то они не смогут видеться целый год, до отпуска.
Марина вспомнила о письме, которое принес мичман, достала его из кармана.
Саша писало том, как ему трудно, как болит голова, как надоели капельницы. А еще ходить не может, притом не столько из-за ноги, сколько из-за сотрясения. В палате их шестеро, поэтому особым вниманием и заботой он не окружен. Писал, что ему передали от нее все, что она принесла, но он хотел бы прочитать письмо со словами поддержки. «Мне было бы гораздо легче, если бы я прочитал твое письмо, почувствовал бы твою любовь ко мне», - читала Марина, и в ней закипала обида: он хочет любви от нее, а сам отдавал эту любовь другой женщине… Нет, не получится у нее такое письмо, какое хочет Саша.
Она решила написать ему обо всем: о ребенке, о Валерии… Конечно, это выглядело бы не очень хорошо: как будто исподтишка она бьет его, лежачего. Но ведь он вообще не думал о ней, когда заводил отношения с другой женщиной. Хорошо бы встретиться, сказать все в лицо, в глаза, но ему нельзя вставать, а в палату не пропускают.
В таком состоянии разорванных мыслей, совершенно разных и даже противоречивых, Марина уснула. Ей приснился Саша, который стоял с молодой женщиной, лица которой Марина не видела. Марина пыталась обратить его внимание к себе, трогала его за локоть, но он отмахивался от нее, даже не глядя в ее сторону. Тогда она решила сказать ему, что уезжает на Дальний Восток, тогда Саша повернулся к ней и засмеялся. Марина не знала, что сказать ему и… проснулась.
На электрических часах была половина четвертого. Состояние было ужасным: болела голова, лицо горело, ее знобило. Еще этого не хватало! Она быстро встала, включила ночник, в серванте нашла градусник. На всякий случай сразу выпила аспирин. Температура была нормальная, но озноб не проходил. Видимо, это нервное, подумалось Марине. Она снова легла, свернулась калачиком, пытаясь унять озноб.
Утром она встала совершенно разбитой. Вспомнила сон, пожала плечами: куда ночь, туда и сон! Снова появилась тошнота, напомнив Марине о ее состоянии. Нет, конечно, повесить чужого ребенка на Валерия она не сможет. Но и избавиться от ребенка она не готова: убить еще не рожденного невозможно! Нет, она, конечно, понимала, что каждый день женщины идут на это. Когда она училась в институте, девушка из ее комнаты в общежитии делала аборт – влюбилась в преподавателя истории, а он был женат. И когда узнал, что она забеременела, признался, что у него семья, и она в его жизни только легкое увлечение. И если она хочет все-таки закончить институт, то, естественно, должна избавиться от ребенка. Девушка очень плакала, но все же подчинилась. Тогда почти все девчонки очень ей сочувствовали…
Но решиться самой на это Марине было очень трудно.
Саша лежал в палате, раздумывая о своей жизни. Он не верил, что Марина не простит его: если любит, значит, простит. И вообще, он где-то читал, или слышал от кого-то, что мужчина – существо полигамное, то есть ему мало одной женщины. Но ведь это не объяснишь Марине. А медсестрички здесь есть очень даже ничего, особенно эта, что ставит капельницы. Такая внимательная, ласковая, и наклоняется к нему так низко, что даже чувствуется запах ее молодого тела. Так хочется крепко обхватить ее за талию!... Таней, кажется, ее зовут.
Ну, вот, опять увлекся. Нужно думать, как решить с Мариной. Он не хочет разрушать семью – все-таки надежный тыл нужен всем, а Марина по всем статьям подходит для этого. Только вот почему она не пишет ему? Он написал ей уже три дня назад, а ответа нет. Скорее бы встать ему на ноги, или хотя бы на ногу – с костылем он дошел бы до приемного отделения, куда приходят все. Вот сегодня капитан ходил туда, жена пришла. Тогда он убедил бы Марину, что Лариса и ее письма – это ничего не значит! Просто немного отвлекся – ведь она не понимает, как трудно быть на корабле! После выхода в море каждая женщина кажется красавицей! Нет, он не виноват, что так получилось, и Марина должна это понять!
- Ну-ка, товарищ старший лейтенант, поворачивайтесь, открывайте площадь для очередного укола! – услышал он голос Танечки.
Саша открыл глаза. Она стояла над ним, держа в руках лоток со шприцем.
- Для вас, Танечка, что угодно! – откликнулся он, неловко поворачиваясь на бок.
Она быстро сделала ему укол, отвернулась к другому, так же обратившись к нему.
А Ирина Леонидовна дома готовилась к встрече Анатолия. К нему не придешь – дочка с малышом всегда дома. А у нее – никого, как только отведет внука в детсад, так до вечера одна, пока придет зять, да она приведет Гену. И сегодня утром Анатолий сказал, что придет к ней, когда она отведет внука в детский сад и вернется домой. Ирина волновалась, как девчонка: она уже забыла, как это – встречаться с мужчиной.
Звонок прозвучал неожиданно, хотя она знала, что вот-вот придет Анатолий. Ирина вздрогнула, направилась к двери, по пути в прихожей заглянув в зеркало, поправив и без того безупречную прическу.
Анатолий Васильевич стоял на пороге, держа в руках букетик гвоздик и коробку с тортом. Ирина отступила на шаг, пропуская его в квартиру. Он отдал ей цветы, торт, прошел в прихожую, пригладил у зеркала волосы…
… Ирина лежала на его руке, прикрыв глаза. Анатолий прижал ее к себе, поцеловал в макушку.
- Когда мы распишемся? – спросил он. – Давай в Севастополе летом! А дочке своей я сегодня скажу.
Ирина встала, оделась.
- Не знаю, Толя, как она отнесется к этому. Мы ведь с ней не знакомы еще…
- Ничего, познакомитесь. Она у меня хорошая, все поймет.
- А я не знаю, как скажу своему зятю… Неудобно, вроде немолодая, а туда же…
- Ну какая же ты немолодая?
Он обнял ее, заглянул в лицо:
- Ты любой молодой фору дашь!
Ирина смутилась. Разве думала она, отправляясь сюда, на край земли, что найдет здесь свое счастье? Что вспомнит, как любить, как быть любимой?
- Приходи сегодня вечером к нам. Валерия собираются переводить на Дальний Восток. А мы с внуком поедем домой, в Севастополь. Жалко мне его, жениться б ему! Да вот незадача: влюбился в замужнюю. И что теперь делать, не знаю.
- А тебе и не надо знать! Это он должен решить, и если она к нему тоже неравнодушна – хватать ее в охапку и везти с собой!