Ленкина микро-орда явилась в субботу в три часа дня. Два ребёнка, один самокат, рюкзак с чем-то гремящим и сама Ленка — с тортом и энергией человека, которому сегодня явно некуда её девать.
Я открыла дверь и улыбнулась. Искренне.
Потому что Ленку я люблю — двадцать пять лет, с первого класса – вместе через всё. Она из тех людей, которые в три ночи приедут с мороженым игристым и кучей идей на тему «и пусть они все нам обзавидуются от того, что они не с нами и не здесь!» и не будут задавать вопросов, предъявлять счета.
Пару лет назад она подобрала на улице и притащила с собой прямо на вечеринку замерзающего котёнка и потом три месяца отчитывалась в рилсах и сториз нашему маленькому сообществу о здравии и буднях Минидиско - имя котейке выбирали все наши дети путем голосования, которое Ленка же и учинила. Без неё любая вечеринка — просто заседание клуба любителей тихого вязания в пансионате «Все там будем».
Но вот воспитатель из неё — скажем честно — Макаренко вздрогнул.
Она искренне верит, что дисциплина — это что-то из области фантастики, а дети сами прекрасно знают, как управлять своими взрослыми. Результат этой педагогической концепции уже деловито топал по нашему коридору в уличных ботинках.
Серёжа при звуке домофона сделал то, что делает всегда. Тихо, почти незаметно, с видом человека, принявшего стратегическое решение, переместился на кухню. Повязал фартук. Загремел кастрюлями.
Я смотрела в спину любимому мужу и думала: теоретически этот человек мог бы одной рукой упаковать обоих минипутов в подарочные коробки и отправить курьером домой — разносить жилище собственных родителей. У него плечи шире дверного проёма. Практически — он их немного боится. Это наш маленький семейный секрет.
Его логика, в общем, понятна: «я – мужчина перед лицом грозящей непреодолимой опасности. Я не могу с ней справиться, но могу обеспечить тыл. Я кормлю армию и не мешаю девочкам развлекаться. Я хороший. Моя совесть чиста».
То, что мне нужен не бутерброд, а живой человек рядом, — это мы обсудим как-нибудь потом. Сегодня у него ланч. Фартук сегодня - его доспехи. Крепость держится.
Николь жила на верхней полке Сониной комнаты.
Не потому, что Соня в неё не играла. А потому что именно там, по Сониной логике, кукле было удобнее всего наблюдать за жизнью семьи и быть в курсе всего происходящего. При этом она оставалась там в безопасности. Коллекционная, в шёлковом платье с кружевным подолом, в шляпке — изящной, с цветочками из тончайшей японской керамики.
Восемь тысяч семьсот рублей Соня полгода копила с подарков на день рождения, «гостевых подарочков» от бабушек и дедушек. Дочь сама выбирала наряды, сама договаривалась с папой и бабушкой: подержать можно, но строго три минуты.
«Николь не любит долго без меня оставаться», — объясняла Соня с совершенно серьёзным лицом. — «Она волнуется, расстроится и будет плохо кушать, и гулять не захочет».
Папа возвращал куклу ровно через три минуты. Бабушка — через две с половиной, на всякий случай.
Я не знаю, когда младший успел добраться до верхней полки. Видимо, в тот момент, когда Ленка рассказывала мне про новую работу, а я кивала и думала, что надо бы убрать Николь заранее. Не убрала — потому что Соня сказала бы, что прятать куклу от гостей невежливо. Лишать гостей возможности полюбоваться ее любимицей – совсем негостеприимно. И Николь будет скучать в коробке – обидится.
Соня права. Невежливо и не радушно... А мы умеем принимать гостей. Это – признак хорошего дома. Так еще мама мне внушила. Порой, хочется сходить к психотерапевту – как-то вытравить этот штамп в мозге.
Младший — ураганчик в ярко-зелёных джинсах и толстовке с миньоном — имел утомительный талант разбирать всё, что попадало в его быстрые пальчики. Николь попала. Он держал её перед собой с видом безумного учёного, который наконец добрался до важного артефакта, который нельзя не разобрать.
«А правда, что она говорит МАМА?» — спросил он у выпалил он в воздух. — «Или Сонька всё наврала? Куклы же не разговаривают».
Он потряс её для убедительности.
В этот момент появилась Ксюша. Старшая сестра имела свои планы на брата и на куклу.
Ксюша никогда, ни при каких обстоятельствах, ни за что на свете не была готова уступить младшему брату. Это был её жизненный принцип, железный и последовательный. Она схватила Николь за тонкую фарфоровую шею и потянула на себя.
Младший не отпустил – он слишком давно общался с Ксюшей. Парень был закален в схватках со старшей сестрой.
Я увидела это секунды через три после того, как услышала звук. Негромкий такой. Треск.
Шёлковая юбка с кружевным подолом была порвана. Шляпка с керамическими цветочками — сорвана. Резинка лопнула. Цветочек с тончайшим лепестком лежал на полу сиротливым укором.
Внутри у меня всё оборвалось. Как эта резинка.
Соня стояла рядом и молчала. Она не плакала — она окаменела. Это было хуже слёз.
Ленка не видела. Она в этот момент что-то искала в своём необъятном рюкзаке. Потом подняла голову, оценила обстановку и выдала коронное — быстро, привычно, тоном человека, который уже решил:
«Ой, да ладно тебе, Сонечка! Дай поиграть, он же маленький, любопытный. Он поиграет и отдаст. Это же просто игрушка!»
Раньше я бы промолчала. Улыбнулась бы, забрала куклу как-нибудь потом, а ночью долго лежала бы с открытыми глазами и мысленно говорила Ленке всё, что не сказала днём. Потом написала бы ей что-нибудь нейтральное в чат. Потом убедила бы себя, что так лучше для всех.
Для всех, но не для Сони.
Смотрю на дочь.
В её распахнутых, подозрительно блестевших глазах был вопрос. Тихий, без слов. "Мама, это что? Это как?!"
Что-то внутри щёлкнуло.
«Нет, Лена», — сказала я. Голос получился ровным, я сама удивилась. — «Ксюша, Миша, отдайте куклу Соне. Сейчас же. Это её вещь. И она имеет право не делиться. С Николь играет только Соня...
Брат с сестрой даже не думали на меня отвлекаться. Они только ослабили хватку – бедная Николь всё еще была в руках захватчиков. Я вздохнула, шагнула к парочке, положила руку на куклу и довольно резко рявкнула:
«Стоп!!! Пожалуйста!»
Ленка посмотрела на меня. Потом на Соню. Потом снова на меня.
«Ты серьёзно?»
«Более чем».
«Ты позволяешь дочери вести так? Не делиться, жадничать, не уважать гостей?!»
«Я полагаю, что Дочь заслуживает уважения не менее, чем гости, Лен. Пожалуйста, у нас полно других игрушек!»
«О, нет! Я не хочу, чтобы мои дети поняли, что это нормально – жадничать, проявлять эгоизм... Сын, верни Соне куклу - она все равно уже почти сломалась. Мы уходим, дети!»
Пауза была долгой. Ленка громыхала детскими рюкзаками, собирала вещи, сопела, два раза кому-то позвонила.
Эта пауза явно была для нас – дать нам «последний шанс извиниться и пристыдить нашу «маленькую эгоистку».
«Ладно», — сказала она наконец. Тоном, в котором было всё сразу: обида, удивление и что-то ещё — не злость, нет. Что-то похожее на растерянность.
Она собрала детей. У дверей обернулась — и обняла меня. Автоматически, по привычке, как обнимают двадцать пять лет подряд.
Я обняла в ответ. Дверь закрылась.
В квартире стало тихо. Той особенной тишиной, которая бывает только после Ленкиных визитов — как после грозы, когда всё ещё немного звенит.
Серёжа вышел из кухни. Фартук всё ещё на нём. В руках — бутерброды на тарелке, как вещественное доказательство полезности.
Он посмотрел на меня. Потом на закрытую дверь. Потом снова на меня.
Поставил тарелку на тумбочку.
«Да ладно», — выдохнул он. — «Ты ТАК можешь?»
Я не сразу поняла, что он имеет в виду.
«Просто взяла и сказала "нет"? И просто не дала этим ордынцам Николь? Без всего этого?» Он неопределённо покрутил рукой в воздухе, пытаясь жестом отобразить все мои «гостевые церемонии». — «Женщина, кто ты? Куда ты дела мою жену?! Выплюнь! Верни нам маму!».
Я смотрела на него и думала:
"Ты всё это время был на кухне. В фартуке. С бутербродами. Ты не видел ни взгляда Сони, ни того, как Ленка собирала детей, ни того, как я стояла у двери и не знала, правильно ли сделала. Ты вышел на финальные титры и говоришь мне, что это было мощно. Ну-ну!"
Но я не сказала этого вслух.
Потому что он смотрел на меня так, как смотрят на человека, которым восхищаются и гордятся. И в этом взгляде было что-то невероятно забавное и милое. В конце концов он столько лет поддерживал и готовил эти чудесные бутерброды. Опять же – ему с мужем Ленки еще на рыбалку ехать. Будет много вкусной рыбки.
Я взяла бутерброд. Он был вкусный. За всё эти годы Сергей достиг совершенства в искусстве приготовления бутербродов.
«Ты бы снял фартук. Уже можно. Опасность миновала», — сказала я.
Он осмотрел себя в зеркале. Снял доспехи. Повесил на крючок с таким серьёзным видом, что я почти улыбнулась.
Вечером Соня пришла ко мне на кухню. Я сидела с остывшим кофе и шляпкой Николь в руках — смотрела, можно ли починить. Керамический цветочек, кажется, можно было приклеить. Резинку — заменить. Юбку — не знаю.
Соня молча залезла на стул рядом. Посмотрела на шляпку. Потом на меня.
«Спасибо, что не отдала», — сказала она тихо.
Я улыбнулась.
«Николь не слишком испугалась?»
«Нет. Только если совсем немножко. Она смелая! Просила передать тебе спасибо»
За окном было уже темно. Кофе совсем остыл. Где-то в кармане лежал телефон — я знала, что рано или поздно там появится Ленкино сообщение. Мем, голосовое, просто смайлик. Она отходчивая. Всегда была.
Просто в этот раз что-то изменилось.
Я не знала, хорошо это или нет. Сидела, держала шляпку двумя руками, смотрела на керамический цветочек и думала о том, что двадцать пять лет — это очень много. И что некоторые вещи можно починить.
А некоторые — переделать. Совсем немного. Чтобы стало лучше. Даю ей пару дней на «охлаждение». Потом будет новый мем про Минидиско и танцевальные подвиги Ксюши.
Телефон молчал. Обратный отсчет...
А ваш муж тоже срочно вспоминает про важные дела на кухне, когда к вам приходят «энергичные» гости? И кстати про гостей: Где для вас граница между «мы же подруги» и «это уже слишком»?