Пластиковый воротник для овчарки не влезал в сумку, царапал ладонь и глухо шуршал при каждом шаге. Я поднялась на четвёртый этаж, стараясь не задеть краем конуса свежевыкрашенную стену. Ключ в замке повернулся трижды — Роман опять заперся на все обороты, хотя знал, что я со смены. В коридоре пахло мокрой землёй и несвежей заваркой. Я сделала шаг, зашуршала пластиком и тут же почувствовала, как подошва кроссовка скользит по чему-то мягкому. Хрустнуло.
— Опять! — Клавдия Степановна выросла в дверях кухни мгновенно, будто сидела там в засаде с секундомером. — Рома, иди посмотри, она последние помидоры загубила!
Я опустила глаза. На сером линолеуме лежала раздавленная картонная коробка. Чернозём рассыпался жирным веером, погребая под собой бледные стебли «бычьего сердца». Я стояла, сжимая в одной руке сумку с воротником, в другой — пакет с кефиром. Пальцы онемели от тяжести.
— Я не видела, Клавдия Степановна. Тут темно, вы же лампочку выкрутили для экономии.
— Не видела она! — Свекровь подошла ближе, вытирая руки о кухонное полотенце. — А глаза тебе на что? Мы это полгода растили, на подоконниках места не было, Рома спину гнул, землю возил!
Роман вышел из комнаты медленно, застёгивая на ходу домашние штаны. Посмотрел на землю, потом на меня. В его взгляде не было злости — только густая, липкая досада, от которой всегда хотелось пойти и вымыть руки.
— Ир, ну ты чего, в натуре? Сложно под ноги смотреть? — Он зевнул, привалившись плечом к косяку.
— Рома, я двенадцать часов на ногах. У нас четыре операции, я ассистировала, у меня руки трясутся. Уберите эти ящики из коридора, тут пройти нельзя.
Я попыталась перешагнуть через кучу земли, но Клавдия Степановна преградила путь. Она была маленькой, сухой, но в этот момент казалась монолитом. Полотенце в её руках скрутилось в жгут.
— Уберите? В своём доме указывать будешь? Ты сюда пришла с одним узлом, Окунева. Это мои помидоры. Это мой коридор. На колени давай.
Я замерла. Кефир в пакете был холодным.
— Что вы сказали?
— Собирай давай. Пальцами. Каждое зёрнышко, каждый росток. Может, хоть так научишься чужой труд ценить.
Я посмотрела на Романа. Он молчал. Достал телефон, открыл какую-то игру, но экран не загорелся — он просто смотрел в тёмное стекло.
— Ром, ты это слышишь? — Мой голос звучал чужо из-за шуршащего воротника в сумке.
— Ну а чё, Ир... Реально накосячила. Собери, делов-то на пять минут. Мать успокоится, и пойдём ужинать.
— Я не буду этого делать. У меня смена завтра в восемь. Я иду в душ и спать.
Я сделала движение в сторону ванной, но Роман вдруг отлип от косяка. Он сделал один быстрый шаг — так бросается цепной пёс, когда ему кажется, что на его миску претендуют. Его рука упёрлась мне в плечо. Не удар — просто грубый, тяжёлый толчок.
Я не удержалась. Кроссовки на чернозёме сработали как лыжи на льду. Сначала я ударилась плечом о вешалку, потом локтем о стену, и, наконец, приземлилась на колени прямо в центр рассыпанной земли. Пакет с кефиром лопнул. Белое пятно начало медленно расползаться по чёрной грязи.
Клавдия Степановна захохотала. Это был сухой, каркающий звук, от которого заложило уши. Она прижала полотенце к губам, но глаза над ним сияли.
— Вот! — выдохнула она. — Видишь, Ромочка, как хорошо стоит? Как влитая. На колени, Ирочка, на колени. Ты же у нас породистая, со стажем. Давай, грейбай землю-то.
Я смотрела на свои руки. Пальцы были в белой жиже и земле. Под ногти сразу забилось чёрное. Было тихо, только кефир продолжал капать с края разорванного пакета. Кап. Кап. Кап.
— Вставай, — сказал Роман. Голос у него сел. Он посмотрел на дверь соседей, потом на меня. — Собери и вставай.
— Ты меня толкнул, — я подняла голову.
— Да я просто придержал! Ты сама поскользнулась. Не хлюпай давай, собирай грязь.
Я не двигалась. Просто сидела на коленях в коридоре сталинки, где потолки были по три метра, а люди за стенами наверняка пили чай и смотрели новости. В сумке снова зашуршал пластиковый конус. Я достала его. Белый, полупрозрачный, с липучками.
— На, — я протянула воротник мужу. — Тебе нужнее.
— Чё? — Роман нахмурился.
— Воротник. Чтобы не кусался. Чтобы на людей не бросался.
Свекровь перестала смеяться. Она шагнула ко мне и замахнулась полотенцем, как хлыстом.
— Ты кому это суёшь, дрянь? Сыну моему?!
В дверь постучали. Несмело, короткими ударами. Мы замерли. В нашем подъезде не любили открывать двери после восьми вечера.
— Это Геннадий Петрович снизу, — прошептала свекровь. — Рома, убери её отсюда, позор-то какой.
Роман схватил меня за локоть, пытаясь поднять. Хватка была железной, до синяков. Я упёрлась свободной рукой в пол, размазывая кефир по линолеуму.
— Не встану, — сказала я тихо.
— Ира, не дури. Сосед пришёл, сейчас орать начнёт, что мы его заливаем. Вставай быстро!
Стук повторился. Теперь били кулаком. Тяжело, уверенно.
— Открывайте, полиция! — Голос был молодой, официальный и совершенно лишённый сочувствия.
Клавдия Степановна побелела так быстро, будто из неё разом выпустили всю кровь. Она попятилась к кухне, наткнулась на табурет и села. Роман отпустил мой локоть. Его рука задрожала.
— Ты вызывала? — он посмотрел на меня с ужасом. — Когда успела? Ты же телефон даже не доставала!
Я молчала. Я действительно ничего не вызывала. Я просто сидела в грязи.
Дверь содрогнулась. У нас была старая, обитая дерматином дверь, которая держалась на честном слове и длинных саморезах.
— Открывайте, или будем ломать! Жалоба на крики и шум.
Роман посмотрел на мать. Та замахала руками: делай, мол, что-нибудь. Он подошёл к двери, трясущимися пальцами начал крутить замок. Один оборот, второй, третий.
Дверь распахнулась. На пороге стояли трое. Двое в форме, один — в штатском. За их спинами маячила седая голова Геннадия Петровича. Он смотрел на меня поверх плеча полицейского, и в его глазах не было жалости. Было любопытство.
— Сержант Павлов. Что тут происходит? — Первый полицейский шагнул в квартиру и тут же поморщился. — Ну и запахи у вас.
Он посмотрел вниз. Я продолжала сидеть на коленях в луже кефира и земли. Рядом валялся ветеринарный воротник.
— Девушка, вам помощь нужна? — спросил второй, постарше.
Я открыла рот, чтобы сказать «нет». Чтобы сказать «я сама упала». По привычке. По инерции. Потому что в Самаре не принято выносить такое на лестничную клетку. Но потом я посмотрела на Романа. Он стоял, прижав руки к швам, как провинившийся школьник, и в его глазах уже закипало это подлое: «Она сама виновата, она сумасшедшая».
— Он меня толкнул, — сказала я. Голос был ровным, как кардиограмма покойника. — Я фельдшер, я знаю, как выглядят гематомы. Плечо и локоть.
Сержант вздохнул. Достал планшет с зажимом для бумаг.
— Так. Выходим на площадку. Все.
— Да вы что! — Клавдия Степановна вдруг обрела голос. — Она сама! Поскользнулась на кефире! Мы тут рассаду сажали, мирно сидели...
— Женщина, — оборвал её старший. — В коридоре не сидят на коленях, когда рассаду сажают. На площадку, я сказал.
Мы вышли. Я в своём грязном халате, босиком — тапочки остались в луже. Роман в растянутых трениках. Свекровь, судорожно сжимающая полотенце. На лестнице уже стояли соседи с третьего этажа. Ленка из сороковой квартиры приоткрыла дверь, оставив цепочку.
— Ира, ты как? — шепнул Геннадий Петрович. — Мы слышали, как ты упала. Грохот такой был, а потом эта... смеяться начала. Как ведьма.
Я посмотрела на него. Значит, они слышали всё. Полгода я здоровалась с ними, улыбалась, несла пакеты, делала вид, что у нас идеальная семья. А они слушали через перекрытия, как меня втаптывают в линолеум.
— Протокол будем составлять? — спросил сержант, глядя на меня.
Я посмотрела на Романа. Он заикался.
— Мам... мам, ну скажи им... Я же просто... Ир, ну ты чего? Зачем это всё? Мы же договоримся.
— Статья 6.1.1 КоАП РФ, — сказала я. — Побои. Если я завтра зафиксирую синяки, будет штраф или арест.
— Ира! — Клавдия Степановна шагнула ко мне, но сержант выставил руку. — Мы же одна семья! Какая статья? Ты что, хочешь, чтобы Ромочку посадили?
— Я хочу спать, — ответила я. — И я хочу, чтобы вы уехали. Сегодня.
— Куда?! — взвизгнул Роман. — Ночь на дворе!
— К тете Вале. Или в гостиницу. Мне всё равно.
Сержант посмотрел на меня, потом на Романа.
— Собственник жилья кто?
— Я, — хором ответили я и свекровь.
— Квартира в долях, — уточнила я. — Моя половина и её половина. Роман здесь просто прописан.
— Раз прописан, выселить прямо сейчас не можем, — сержант почесал затылок. — Если только он сам не согласится уйти на время разбирательства. Но протокол я составлю.
Роман смотрел на соседей. Те не уходили. Ленка уже снимала на телефон через щель в двери. Это был предел. Не план, не стратегия, не хитрый ход с адвокатом. Просто момент, когда количество кефира на грязном халате превысило норму человеческого терпения.
— Пишите, — сказала я полицейскому.
Роман вдруг сдулся. Плечи опустились, лицо стало серым, некрасивым. Он посмотрел на мать, но та уже вовсю причитала, держась за сердце.
— Ой, плохо мне... Ромочка, давление... Врача позовите...
— Я врач, Клавдия Степановна, — сказала я. — Почти. Пульс у вас в норме, лицо розовое. Гипертонического криза нет.
Сержант хмыкнул. Роман молча зашёл в квартиру, вынес мою куртку и ботинки. Швырнул их на бетонный пол площадки.
— Подавись, — прошипел он так, чтобы полицейские не слышали.
— Подписывайте здесь, — сержант протянул мне бумагу.
Я подписала. Рука не дрожала. Я чувствовала только странную, гулкую пустоту, похожую на ту, что бывает в операционной после того, как пациента не удалось спасти. Всё кончено. Лишних движений не нужно.
— Мы будем патрулировать район, — сказал старший, забирая планшет. — Если начнётся снова — звоните сразу.
Полицейские ушли. Соседи начали медленно расходиться, разочарованно переговариваясь. Геннадий Петрович задержался на секунду.
— Ты это... если что, стучи по батарее. Мы услышим.
Он закрыл свою дверь. Щёлкнул замок. На площадке остались мы втроём.
Роман посмотрел на меня. В его взгляде больше не было силы. Только злоба труса, которого поймали за руку в школьной раздевалке.
— Ну и дура ты, Ирка, — сказал он. — Как ты теперь тут жить будешь? Все же видели. Весь дом теперь знает, что ты...
— Что я — что? — я начала надевать ботинки.
— Что ты терпила. Что я тебя... ну...
— Теперь они знают, что ты — тот, кто бьёт женщин. А она — та, кто над этим смеётся. По-моему, расклад нормальный.
Я зашла в квартиру. Они попятились, пропуская меня. Пятно кефира уже подсохло по краям, стягивая линолеум серой коркой. Я взяла тряпку, ведро и молча начала собирать чернозём.
Клавдия Степановна ушла в свою комнату и закрылась на ключ. Громко включила телевизор. Там шёл какой-то сериал, кто-то громко рыдал и клялся в вечной любви.
Роман стоял в дверях кухни. Он смотрел, как я ползаю со шваброй. Наверное, ждал, что я заплачу. Или начну собирать вещи. Или закричу.
Я закончила. Вылила грязную воду в унитаз. Помыла руки с мылом, тщательно вычищая землю из-под ногтей.
— Ужинать будешь? — спросил Роман. Голос у него был заискивающий. — Мать там котлеты сделала.
Я посмотрела на него. На его треники, на небритую щеку, на то, как он избегает моего взгляда.
— Нет. Я спать. Завтра в семь выхожу.
Я ушла в спальню. Закрыла дверь. Замка на ней не было — Роман выломал его ещё два года назад, когда мы спорили из-за отпуска. Я просто придвинула к двери тяжёлое кресло. Глупо, конечно. Если захочет — войдёт. Но он не захочет. Ему теперь страшно. Не меня страшно — протокола страшно. И того, что Геннадий Петрович завтра встретит его у подъезда и не поздоровается.
Свою половину квитанций он теперь молча оплачивал сам. Характер у него остался прежним.
Утром пришла квитанция за свет — на триста рублей больше, чем обычно. Оплатила. Ему не сказала. Раньше бы сказала.
Тот листок из блокнота с номером участкового Роман так и не выбросил. Он лежал в верхнем ящике комода между документами на машину. Края чуть затёрлись — видимо, иногда доставал.
Видимо, инспектировать пыль в квартире, за которую сынок расплачивался бессонными ночами на подработках, Людмиле Петровне стало неинтересно. Она прислала ключи с курьером.
На подоконнике в большой банке стоял один выживший росток «бычьего сердца». Он был кривой, бледный и тянулся к холодному самарскому солнцу через мутное стекло. Я его не поливала.
Новая история каждый день. Подпишитесь.
