Настя предупреждала, что родители – люди простые. Деревенские. Что не нужно ждать многого. Что дом старый, что мать готовит много и обидится, если не есть, что отец молчун и это не значит, что я ему не понравился.
Я слушал и кивал. Я не ждал многого. Я вообще почти не думал об этом – ехал знакомиться, как едут все. Торт купил в городе, хороший, в белой коробке с лентой. Галстук снял перед въездом в деревню, чтобы не выглядеть занятым собой. Надел куртку попроще. Всё казалось обычным.
Настя сидела на пассажирском и смотрела в окно всю дорогу. Я спросил, волнуется ли она. Она сказала – нет. Голос был ровный. Но руку с дверцы так и не убрала – держалась за поручень, как держатся, когда едут по плохой дороге. Дорога была хорошей.
Я заметил это и не сказал ничего. Просто запомнил.
***
Деревня называлась Заречье. Я запомнил название – потом, уже дома, долго не мог понять, почему оно кажется неправильным. Будто слово из чужого языка, которое звучит как знакомое, но значит что-то другое.
Дом стоял в конце улицы. Деревянный, тёмный от времени, с низкими окнами и крышей, просевшей с одного края. Трава вокруг не кошена – не запущенно, а нарочно, именно так. Забор покосился в одну сторону. Калитка открылась без скрипа, слишком легко для старых петель. Во дворе не было никого.
Я взял торт с заднего сиденья. Настя уже шла к крыльцу – быстро, не оглядываясь, как человек, который хочет поскорее войти внутрь и закрыть за собой дверь. Я пошёл следом. И на полпути почувствовал что-то – не страх, нет. Что-то тише. Как будто воздух здесь был чуть гуще, чем должен быть. Он сопротивлялся немного, когда я через него шёл.
Я решил, что это с дороги. Что я просто устал за два часа за рулём.
***
Мать вышла сама, раньше чем мы успели постучать. Полная женщина лет пятидесяти пяти, в цветастом переднике, с тяжёлыми руками и взглядом, который двигался медленно и методично – сначала на Настю, потом на меня, потом вниз, на торт в моих руках.
– Приехали, – сказала она. Не вопрос и не радость. Просто констатация факта, как отмечают галочкой пункт в списке.
– Это Игорь, – сказала Настя.
Голос у неё был ровным. Слишком ровным для человека, который знакомит жениха с мамой.
Мать кивнула и отступила в сторону, пропуская нас внутрь. Я поблагодарил, протянул торт. Она взяла его двумя руками, не глядя, и понесла куда-то в глубину дома. Я не видел, куда именно.
Прихожая была низкой. Потолок давил – не потому что был особенно низким, а потому что обои на стенах были тёмными, коричневато-бордовыми, старыми, и свет из маленького окошка тонул в них, не добираясь до углов. Пахло деревом, чем-то варёным и ещё чем-то – сладковатым, незнакомым, как в аптеке, но не аптечным.
Я огляделся. На стене висели фотографии. Много – в деревянных рамках, разных размеров, разных эпох. Мать молодая, в платье с цветами. Отец с большой рыбой на фоне реки. Свадебное фото – чьё-то, не их. Дети на огороде. Какие-то родственники за столом. Я смотрел на каждую. Я искал Настю.
Её не было ни на одной.
***
Отец появился из кухни и сел за стол, не говоря ничего. Худой, с серым лицом и руками, которые лежали на столе тихо, как неживые. Он подал мне руку – я пожал. Ладонь была холодной.
– Виктор, – сказал он. И сел обратно.
Мать накрывала методично, без суеты. Картошка, солёные огурцы, хлеб, тушёное мясо в чугунке с крышкой. И ещё одно – тёмный бульон в глиняной миске, от которого тянулся запах трав. Не неприятный. Горьковатый, земляной, с чем-то сладким на конце.
– Что это? – спросил я у Насти вполголоса.
– Травяной, – сказала она, не глядя на меня. – Бабушкин рецепт. Пей, полезно для желудка.
Я выпил половину. Вкус был странным – как будто кто-то заварил корни и добавил мёд, а потом ещё что-то, чему я не знал названия. Тёплый, обволакивающий. Мать в этот момент смотрела не на Настю, не на стол – на меня. Не в упор, а краем взгляда. Я поймал этот взгляд и она сразу отвернулась к плите.
Разговор шёл ни о чём. Мать спрашивала про работу. Я отвечал. Она кивала и задавала следующий вопрос – ровно, как анкета. Где работаю, давно ли. Есть ли своя квартира. Есть ли родители. Живут ли в городе.
Отец смотрел в тарелку.
В какой-то момент вилка выскользнула у него из пальцев и упала на пол. Он наклонился, поднял. И пока разгибался – не глядя на меня, негромко, в сторону – сказал:
– Ты один приехал?
Я не сразу понял вопрос. Ответил:
– Нет, с Настей.
Он выпрямился, кивнул. И посмотрел – не на меня. На дверь. Узкую, тёмную, в конце коридора, который отходил от кухни вглубь дома. Посмотрел и задержал взгляд на секунду. Потом опустил глаза в тарелку и больше не поднимал.
Я подумал: странный человек. Деревенские бывают такими. Я убедил себя в этом прямо за столом, пока доедал картошку. Это оказалось несложно.
***
Комната для гостей была маленькой. Узкая кровать с панцирной сеткой, деревянный стул, окно, занавеска в мелкий цветочек. Чисто, прибрано, ничего лишнего.
Всё правильное и всё чужое – как гостиница, в которой никто не останавливается. Я лёг около одиннадцати. Настя ушла к себе – в конце того же коридора. Я слышал, как закрылась дверь. Слышал, как скрипнули половицы и затихли.
Потолок казался близким. Я понимал, что это не так – просто темнота и усталость. Руки лежали тяжело, как чужие. Я попробовал читать с телефона, но буквы плыли. Отложил. Закрыл глаза. Сон не шёл.
Вместо него пришло ощущение – не боль, не тревога, а что-то среднее. Как будто что-то медленно тянет из меня нитку. Методично, без спешки. Я не мог понять, откуда это ощущение, и от этого становилось хуже.
Где-то в глубине дома – не за стеной, а дальше, за несколькими дверями – слышалось дыхание. Или мне казалось. Тяжёлое, ровное, как у человека в глубоком сне. Через закрытые двери дыхание не доносится. Но оно доносилось. Я лежал и слушал, и чем дольше слушал, тем отчётливее оно становилось.
Я встал попить воды. В коридоре было темно, как бывает только в деревенских домах, где ни фонарей снаружи, ни света из-под соседских дверей. Я не включал свет – нашёл дорогу по стене. Стена была холодной и чуть влажной под ладонью.
На кухне я подставил ладони под кран. Вода шла ледяная, из скважины. Я умылся, постоял секунду над раковиной, глядя в темноту за окном. Двор был пустым и неподвижным. Трава не шевелилась – не было ветра.
Я немного пришёл в себя. Решил вернуться и попробовать заснуть ещё раз. На обратном пути я остановился. В конце коридора – там, куда смотрел отец за ужином – была дверь. Приоткрытая. Сантиметров десять, не больше. Тонкая полоска темноты внутри.
Дверь была приоткрыта именно настолько, чтобы было видно. Не больше и не меньше. Я не собирался смотреть.
Но я посмотрел.
Через щель был виден край кровати и лицо на подушке. Жёлтое, неподвижное, с закрытыми глазами и запавшими щеками. Старуха лежала так тихо, что я несколько секунд не мог понять – дышит ли она.
Потом увидел: грудь поднималась. Медленно. Очень медленно. Как прибой на тихом море – еле заметно, но неостановимо.
Я вернулся в комнату. Лёг. Ноги не держали – не от страха, а как будто из них вынули стержень. Я думал, что не смогу заснуть. Но провалился почти сразу – тяжело и глубоко, как в тёмную воду без дна.
***
Утром я проснулся с тупой болью за глазами и ощущением, что проспал не ночь, а несколько суток подряд. За окном было серое утро. Петух во дворе давно уже замолчал.
Я сидел на кровати и не мог сразу встать. Просто – тяжело. Вынутая батарейка. Место есть, заряда нет.
Я умылся холодной водой. Долго смотрел в зеркало над раковиной. Лицо было моим, но немного незнакомым – как фотография, которую давно не видел.
На кухне мать стояла у плиты спиной ко мне.
– Как спалось? – спросила она, не оборачиваясь.
– Нормально, – сказал я.
Она поставила передо мной чашку с тёмным отваром. Тот же запах, что вчера за ужином.
Я не стал пить. Спросил, встала ли Настя. Мать сказала – спит. Я подождал двадцать минут. Потом встал и пошёл к её двери.
Она открыла сразу – будто стояла за ней и ждала.
– Я уеду сегодня, – сказал я. – Прямо сейчас.
Она смотрела на меня. Спокойно. Не удивлённо, не расстроенно. Просто смотрела, как смотрят на что-то ожидаемое.
– Хорошо, – сказала она.
Одно слово. Ни вопроса, ни возражения.
***
Я собрал вещи быстро – пятнадцать минут, не больше. Сложил всё в сумку, застегнул, обвёл комнату взглядом. Узкая кровать, стул, занавеска в цветочек. Ничего моего здесь не осталось. Я здесь был – но следов не оставил.
Вышел на кухню, попрощался с матерью. Она пожала мне руку и пожелала хорошей дороги – ровно, без тени обиды. Именно так, как прощаются с тем, кто уже сделал своё дело. Отца я не увидел нигде. Дверь в конце коридора была закрыта – плотно, без щели.
Настя вышла во двор и встала у крыльца, пока я грузил сумку в машину. Стояла прямо, руки вдоль тела. Как мать стояла, когда встречала нас у входа. Одинаковая поза, одинаковая тишина.
– Ты позвонишь? – спросил я.
Она чуть помолчала.
– Да, – сказала она.
Я сел в машину. Завёл двигатель. В зеркале заднего вида она стояла у крыльца и смотрела мне вслед – неподвижно, без жестов. Я свернул за угол, и она пропала из виду.
Деревня кончилась быстро. Началась дорога. Поле. Лес. Небо без солнца.
***
Я ехал и пытался восстановить в памяти её голос. Не слова – именно голос. Тембр. То, как она говорила моё имя.
Не получалось.
Я помнил форму лица. Помнил светлые волосы, чуть ниже плеч. Помнил, как она держала чашку двумя руками – всегда, даже летом, когда чай уже остыл. Помнил, что она смеялась тихо, почти беззвучно. Но голос – нет.
Именно голос, именно тембр. Как будто кто-то аккуратно вынул эту часть и закрыл место так ровно, что сразу не заметишь. Нужно специально искать – и только тогда понимаешь, что там пусто.
Я включил радио. Ехал и слушал чужие слова, которые не доходили. Думал – просто дорога, просто усталость. Дома выспишься, и всё встанет на место.
***
Через три дня я открыл телефон и нашёл нашу переписку.
Последнее сообщение было отправлено в ноябре. Три месяца назад. Она спрашивала, как я добрался с чьей-то вечеринки. Я ответил – нормально, спасибо. На этом всё.
Я прокрутил вверх. Сообщений было немного – случайные, редкие, ни о чём. Ни одного про свадьбу. Ни одного про поездку. Ни одного – где она звала бы меня познакомиться с родителями.
Я открыл фотографии. Листал долго. Нас вместе не было ни одного снимка. Совсем. Я набрал её номер. Гудки шли долго. Она не взяла трубку.
Я смотрел в экран и пробовал объяснить себе это разумно. Что я что-то перепутал. Что это другой телефон или другой мессенджер. Что всё можно объяснить, если хорошо подумать.
Но потом я вспомнил стену в прихожей. Фотографии в рамках. Как я искал её лицо среди всех этих людей – и не нашёл. Она выросла в этом доме. Она должна была быть там на каждой второй карточке.
Её не было ни на одной.
Я до сих пор не знаю, что это значит. Я не знаю, была ли она настоящей – человеком, которого я знал, или кем-то, кого мне дали знать ровно настолько, чтобы я приехал.
Я не знаю, что именно происходило в том доме и что происходило со мной ночью, пока я спал тем тяжёлым, без сновидений, сном. Я пробовал искать деревню на карте.
Заречье – есть несколько таких названий в области. Ни одно не совпадает с тем, что я помню. Я пробовал восстановить дорогу по памяти – повороты, лес, поле. Получается что-то размытое, как фотография с длинной выдержкой.
Её номер до сих пор в телефоне. Иногда я на него смотрю. Не набираю.
Но иногда ночью, когда долго не получается заснуть и в квартире стоит та особенная тишина, которая бывает только в три часа – я слышу или мне кажется, что слышу.
Ровное тяжёлое дыхание. Откуда-то издалека. Будто из-за нескольких закрытых дверей.
Спокойное. Терпеливое.
Как будто ждёт следующего.
***
Оставайтесь со мной, чтобы не пропустить следующую историю. Они выходят на канале каждый день.
Пока ждёте следующую – вот истории, которые уже здесь: