Голубой огонёк побежал по своей проталине и исчез, не достигнув конца. Затем снова вспыхнул, ринулся к краю линии подсветки, погас и, наконец, надоел мне. В иллюминаторе были видны только старые неподвижные звёзды, похожие брызги белой краски, да верхушки нескольких куполов. Холодный космос глядел куда-то в сторону, подставив мне самую невзрачную часть своего непомерного тела, будто я уткнулся носом в бочину этого колосса, чуть пониже рёбер. Хотя я хорошо помнил, как ещё утром на Земле в мареве таял последний августовский день; как жара своею тяжёлой дланью касалась крыш и пыталась прикрыть уснувшие краны.
Вселенной нет дела до наших времён года — она живёт своею жизнью, от центра которой мы так далеки.
Исчерпав даже самые отчаянные способы развлечь себя, я решил выбраться из своей берлоги. Но, не дожидаясь, пока я перейду от мысли к делу, судьба подкинула под дверь моей каюты Давида с новостями.
— Мы никуда не полетим, — отрепетировано уронил он, разведя руками.
Комедиант.
— Камень с плеч! Я как раз вспомнил, что оставил дома самые красивые джинсы. А путешествовать по Галактике без них я не имею никакого морального права.
Ларсик с ума сойдёт за девять месяцев разлуки — промелькнула у меня мысль. Он же такой неженка. С другой стороны, за это время мама вырастит из него настоящего тигра. Или даже двух, если говорить об объёме. А тигры, насколько я знал, никогда не скучают.
— У нас полетел насос в топливном, — объявил Давид.
— Уже полетел? А мы его догоним?
Он только криво нервно. На Давиде был тот же белый с голубым костюм, что и на мне — водолазка, штаны на тканевом ремне, свободные и тёплые. Лицо у него было раскрасневшееся, тронутое испариной.
— Инженер говорит, насос. Там ерунда, подкрутили разболтавшиеся гайки. Ему теперь нужен кто-то, чтобы толкнуть колесо.
— Толкнуть?
— Два других насоса уже работают, а в третьем отскочил вал. Я не смог, а ты покрепче.
Давид был сложен неплохо, но через чур худощав для своего приличного роста. Узкое тело изгибалось во всех местах, где ему было положено, но силы в нём не было.
— А Лёва? — поинтересовался я, уже выходя в коридор.
— Вон он, Лекомцев, занят.
И биолог ткнул куда-то за угол, к которому мы направлялись.
Я немного пригибался, Давиду приходилось перенимать привычки диплодока и сгибать шею едва ли не под прямым углом, чтобы не задевать потолка. Проходы на звездолёте были широкими, но низкими. Вдоль белых, словно раскаленных стен, подобранные стяжками, и трубки. По ним текла горячая жидкость, которая будет согревать нас в полёте. Пол и потолок повторяли друг друга, потому что в условиях невесомости их положение — не существенно. И мне приходилось перешагивать через прикрытые решёткой светильники, от точных копий которых уворачивался головой. Кое-где в стенах виднелись технические дверцы, размером с куриную грудку. Их можно было отличить по контуру стыка — изящно и удобно: ударил, и дверца открыла тебе мясо корабля.
«Пилигрим» был новым, нелетавшим. Потому на борту всё было чисто, цело, а кое-что даже покрыто плёнкой. Например, пульт от лампы в кают-=компании, которая, кстати, могла светиться одним из семи цветов или искрить всеми сразу. Кому-то (я даже не знаю, из Института, или из медиа-гигантов) кажется уместным делать из космонавтов «своих ребят», которые могут и дискотеку закатить. Причём, обязательно, транслируя её на Землю. Ну, с тем, что из нашей работы пытаются сделать шоу, я смирился уже давно. Лишь бы работать давали.
Из-за угла навстречу нам вышагнул журналист и тут же сфотографировал нас на телефон. Я шарахнулся в сторону, и мы разминулись. Только когда его крючковатый ном проплыл мимо, я сообразил, что волосы у меня снова слежались треугольником, а сам я горблюсь под низким потолком. В общем, в историю я вступлю чудаковатым и горбатым. Но нагнать репортёра и попросить его упрашивать его переделать снимок я уже поленился. Тем более, их тут по «Пилигриму» шарится — что у студиозуса грантов. Такое событие — для аккредитованных СМИ ход свободный. Кто-нибудь да переснимет нормально.
Лекомцев как раз давал интервью короткой, в полчеловека, девочке с приятным лицом и конским хвостиком на макушке. Она прицепила Лёве петличку на грудь и снимала его на телефон. А сама, конечно, поверх экрана гипнотизировала капитана таким взглядом, будто Лекомцев с детских лет являлся ей во снах, и теперь она встретила объект своих обожаний dal vivo.
Лекомцев был прекрасен — с правильным лицом, ровным ёжиком, отточенными движениями и низким голосом уверенного в себе человека. Его любили камеры, а он любил их. Оба не знали, что они только катеты любовного треугольника, в котором мне-гипотенузе досталась роль скромного наблюдателя.
Я знал, что Лёва поступает правильно, влезая в разинутый рот каждого журналиста или блогера. Он показывал себя миру, и люди восхищались им — красивым и публичным космонавтом, который, к тому же, за словом в скафандр не лезет. Разве не о таком мужчине приятно мечтать? Я тоже так хотел, но всякий раз сталкивался с каким-то невидимым барьером, который почти физически тормозил меня при первой же попытке подойти к журналисту. Не выставлю ли я себя придурком, если сам напрошусь на интервью или хотя бы комментарий? И я принимался ждать, пока своей загадочной, деловитой молчаливостью не привлеку репортёра. Иногда подходили. Когда больше никого не оставалось. Но в большинстве случаев эти рыбки клюют на таких, как Лекомцев.
Я вдруг подумал о том, что ближайшие девять месяцев проведу в этих крохотных каютах, под каблуком потолка, лазая между ними, откровенно говоря, — как крыса по водопроводным трубам. «Пилигрим» был массивным, но большей частью состоял из начинки. Плюс
толстые стены, защищавшие нас от радиации. Людям оставалось совсем немного места.
Мои мысли скакали из стороны в сторону, как мустанг, и я решил сгрузить своё замечание Давиду. Он даже как-то неоднозначно поддакнул и даже не повернулся ко мне, глядя в сторону входа, палуба которого была разинута и зияла куском чёрной от гари взлётной платформы. Давид был каким-то дёрганым и непривычно молчаливым с утра. Должно быть, переживал.
Чтобы подобраться к насосам, нам пришлось протиснуться через узкий проём на корме. Едва приблизившись к нему, я почувствовал, как воздух вокруг стал теплее — отсюда трубы отводили кипяток к носу, где он естественным образом остывал и спешил назад.
Давид пошёл первым, и я влез за ним. Меня тут же обдало банным жаром, дышать стало труднее. Я сделал два коротких шажка вправо, стараясь не касаться тянувшейся в нескольких дюймах от меня трубы — ока наверняка была раскалённой — и вдруг Давид остановился.
— Скорее! — прикрикнул я, чувствуя, как с чёлки готовится сорваться капля пота.
Не проронив ни слова, Давид двинулся дальше. Мы ввалились в слабо освещённое помещение, по обеим сторонам которого из пола торчали два здоровых полуколеса. Когда глаза привыкли к мраку, я разобрал, что это целые колёса, половина которых просто уходила под пол. Их соединял вал, в темноте отливавший багрово-рыжей калью.
— Аккуратно переступай, оно горячее, — предупредил механик, которого я сперва и не заметил в тусклом свете одной единственной красной лампы.
Он стоял по ту сторону вала и блестел, как умасленный блин.
— Почему так жарко? — спросил я. — Мы же стоим.
— Двигатели-то прогреть надо. Взлёт — это самая… — он подбирал слово. — Короче, на него больше всего топлива и энергии уходит.
— Вот эту надо толкнуть, — тяжело дыша указал Давид.
Правое колесо и правда стояло, пока левое вращалось вместе с валом.
— Этот не может, каши мало ел, — сказал механик, имея ввиду Давида. — Там сзади есть пазы, в них можешь упереться. Только ногой, иначе обожжёшься. Когда я соединю с валом, скажу, и толкай.
Я кивнул. Воздух пах металлом и совсем не наполнял лёгкие, сколько бы я не вдыхал его.
Я пролез за колесо — здесь было так мало места и до того душно, что на секунду я подумал, что вот-вот потеряю сознание. Взяв себя в руки, я с трудом разглядел выемку в колесе, куда как раз смог упереться носком.
— Давай, — выдавил я и прильнул спиной к стене, почувствовав, как вымокла водолазка.
Что-то страшно заскрежетало, словно сама Земля сошла со своей оси. «Давай!» — отозвался механик, и я что есть сил надавил на колесо. Ход там был, но оно не поддавалось. Ещё через пару усилий я отнял ногу, сорвал душившую тело водолазку и швырнул её в сторону Давида.
Лязг мучившегося металла разрывал мои уши, виски пульсировали походным барабаном. Вздохнуть больше не получалось — только сдохнуть. Часть меня уже приняла смерть от асфиксии, когда другая — издала крик, быстро свалявшийся в гортанный рык.
Я снова опёрся вспотевшей спиной на стену и обрушился на колесо уже двумя ногами, повиснув над полом, как гамак. Адреналин лупил в голову.
— Толкай! — подгонял механик.
— Андрей! — подгонял Давид.
— А-а-э-э! — хрипел я сквозь зубы.
Мокрая спина соскальзывала, но за мгновение до того, как я упал, колесо поддалось и медленно покатилось, вторя соседу. Сразу стало легко. Я ударился лопаткой о какой-то угол, но чувство удовлетворения притупило боль. Похоже, я содрал кожу. Голова немного кружилась, когда я выбрался к товарищам.
— Красавчик, — похвалил хвалил меня механик, хлопая по плечу и мешая натянуть одежду. — Прям, мужик в доме.
Я показал оттопыренный большой палец. Но вместо того, чтобы ответить, — сухо закашлялся.
— Я в душ, — объявил я Давиду, когда мы, промокшие до нитки, вернулись в коридор и вдоволь надышались.
Я был твёрдо уверен, что щёлкнул по лбу смерть, уже склонившуюся надо мной.
— Нет, — выпалил он.
Это было выше моих сил.
— Чего вдруг?
— Нет, нет, нет.
Давид уже не смотрел на меня. Он нацелился на трап глазами телёнка, сообразившего, что его ведут на убой. Я сразу сообразил, что происходит, и поймал его за подмышки как раз в тот тогда, когда он дёрнулся вперёд.
— Я не могу, я не…
— Стоять, — спокойно и строго произнёс я. Вообще-то, меня не учили бороться с чужой истерикой. Но наитие сработало на ура, — Куда? Не спеши.
— Андрей, пусти! — возмущался Давид, стараясь заглянуть мне в лицо. — Я имею право. Я учёный, а не космонавт. Я боюсь.
— Не надо. Тебя здесь никто не держит.
— Как же? — он подался вперёд для виду.
— Так надо. Если ты не хочешь, никто тебя насиловать не будет. Только не убегай, договорились?
Что бы он не ответил, я не стал бы верить. Из-за моего плеча вынырнула та самая девочка, что брала интервью у Лекомцева, и попыталась сфотографировать нас с Давидом.
— Ах ты, зараза! — не выдержал я.
Держа неспокойного Давида, я задрал ногу и, как настоящий мастер кунг-фу, пнул руку журналистки. Телефон выпал из неуверенных ладоней, но, похоже, не разбился.
— Вы что делаете?
— А ты что делаешь? Тебе бы понравилось, если бы тебя сняли в таком виде? А он — учёный!
Давид, ты как?
— Я до этого не был в космосе, — признался биолог.
Так. Взгляд его был по-прежнему полоумным.
— Но ты же был на Кольце? Это то же самое.
— Нет, — запротестовал Давид, однако он уже не тараторил и дышал ровнее. — в таком маленьком звездолёте, так далеко от Земли. Я боюсь.
Я развернул Давида. Всем телом я ощущал, как колотится его сердце.
— Чего ты боишься?
— Потеряться там. Задохнуться здесь.
— Клаустрофобия?
— Нет, — ответил Давид. — Я… Мне легче, если не знать, что можно выйти. Это как страх войти в кабину фуникулёра. Когда страшна не высота, а то, что обратного пути не будет. Когда трогаешься, всё проходит.
— Умом трогаешься, — безрезультатно пошутил я. — Я понимаю. Я тоже летал в первый раз. Это всего восемь месяцев.
— Девять.
— Ну, девять. Фуникулёр ведь всегда возвращается на станцию.
— Надеюсь.
Девчонка куда-то делась вместе со своим телефоном. Захочет компенсацию — так я уже буду в паре световых лет от неё. Я не заметил, сняла ли она нас, в итоге. А, в общем, чёрт с ней. Я попытался обнять Давида, хотя он и был выше, но учёный резко отстранился и надул грудь.
— Лучше так. Подожди, мне нужно пространство.
И он потянул руки назад. Словно замахиваясь двумя гранатами.
***
Было тихо. Этой части «Пилигрима», примыкавшей к кают-компании, не доставал даже расслабляющий рокот двигателей. Всё-таки, звездолёт был достаточно велик для четверых астронавтов.
Я ходил к лобовому иллюминатору, что побольше каютных, смотреть на Луну, к которой мы неторопливо приближались. Вернее, отсюда казалось, что мы едва движемся, хотя на самом деле мы рвались к ней, преодолевая десятки километров в секунду. Словно запечатлев взглядом образ этого маленького молочно-белого диска на чёрной скатерти Ничего, я аккуратно нёс его в своей памяти. Оказавшемуся зажатым в четырёх непроницаемых стенах, мне оставалось только фантазировать о том, как минута от минуты, секунда от секунды наш пышущий пламенем железный дракон уносится прочь от Земли. Надёжная твердь оставалась всё дальше, а мы — я — всё безнадёжнее тонул в ином, совсем не понятном пространстве. Которое раскрывалось передо мной медленно, как непорочная девушка. Совсем иначе, чем Аня, которая была роскошна и, наверное от того, раскрепощена. Эта леди — лукаво подмигивала мне глазом-Луной. Смертельно опасная, грозившая жуткой ледяной смертью наказать за любую ошибку. Или вовсе готовая убить по случаю, из неудачного настроения.
Мы летели к Луне, как давным-давно космонавты «Аполлона». Только если их Госпожа Вселенная удостоила лишь заигрыванием, наш путь лежал куда глубже — в самое лоно её.
Воображая всё это, я будто уносился в то незапамятное прошлое, когда люди, не обуздавшие ещё реактивной тяги, глядели в ночное небо и зарисовывали на бумаге его карту. Затирали до бельм окуляры телескопов и мечтали прогуляться по просторам галактики. Сейчас мы шагнули дальше, чем могли помыслить наши предки, но вместе с покорёнными просторами выросли и наши амбиции. Оставалось надеяться на то, что Вселенная поддастся нашему напору.
Опалённая слабым светом далёких светил, в нише на моей кровати, обняв себя за одно колено, безнадёжно глядя в бесконечность, сидела Вега. Абсолютно нагая, как клён в феврале. Я никогда не видел её такой, но мужского интереса она во мне не вызвала. Пребывая в романтическом расположении духа, я нашёл в её виде обращик античной красоты.
Она нге была полной. Скорее, крепкой и немного грубой, подобно гетере. Плечи, на которые спадали угольно-чёрные волосы, были не покатыми — но почти прямыми. Две налитые, как молодые груши, груди нависали над складкой живота. Сжатые бёдра прятали подстриженную копну таких же чёрных волос.
Только затем я удивился. Впрочем, в этот загадочный вечер грань реальности, как мне виделось, была необычайно тонка, и могло произойти всякое. Я поглядел на электронные часы, что выделялись из темноты на столике. Было 84:73. А стартовали мы в 12:32. Долго летим. Это мы так преодолели магнитное поле.
— Мне кажется, Вселенная безгранична, — философски заметила Вега.
— А мне кажется, Солнце горячее.
Вега повернулась и блеснула такими оскорблёнными глазами, что я сразу сообразил, куда мне лучше засунуть свои пребаутки.
— Я имею ввиду, — разъяснила она. — немыслимо огромна. Невозможно велика. И что значит даже наш полёт? Если бы мы могли долететь до её краешка, за то время, что мы добирались бы до него, Вселенная отодвинула бы его в миллиард раз дальше. Да и того расстояния мы не можем себе вообразить. Знаешь, за определённым рубежом счёта, который нам уже сложно вообразить, цифры начинают только бессмысленно множиться.
Похоже, Вега совсем не стеснялась своей наготы.
— И если для нашей планеты мы только крошечные песчинки — настолько она велика, — то на по-настоящему бескрайнем полотне Вселенной нас просто… не существует.
Глаза у Веги были на мокром месте. Я увидел это сбоку, потому что она опять смотрела в иллюминатор, словно рассчитывая увидеть-таки краешек Вселенной и поверить в то, что её жизнь что-то значит. Я пристроился рядом и тоже уставился на звёзды.
— Вега, — сказал я. — Наверное, каждый космонавт испытывает это ощущение ничтожности. Но мы, всё-таки, с Земли. И там наша миссия что-то значит. Очень многое значит, если по-честному уж. Думаю, нам рано жить в масштабах космоса. А пока мы соотносим себя с родной планетой, наше дело и наше тело, — я как-то случайно погладил её мягкую ногу. — Велико.
Я лгал. Только что я сам представлял, частью какого безмерного волшебства оказался. И мне было приятно считать себя, пусть совсем незаметной, но частью этого лёгкого укола в плоть галактики. Теперь я подбирал слова, чтобы отвести Вегу от грани этой космической меланхолии. Я знал, что сейчас, в этой темноте, между нами не было совсем ничего. Да, я был одет. Но наши души заполнили каюту, как газ. И, по всем законам физики, смешались.
От моего прикосновения Вега вздрогнула. И разрыдалась.
— А ещё… А ещё, — сквозь всхлипы говорила она. — Я чувствую себя её матерью. И я безумно горжусь ею. Андрей, я чувствую себя матерью Вселенной.
Что ей на это ответить? Мне-то всегда казалось, что это мы — дети Вселенной. И такое положение дел было куда проще. Отдать себя в руки великана легче, чем опекать его. Назваться родителем демиурга значит то же самое, что стать богом над богами и отвечать за всех существ во Вселенной. А кто знает, сколько их там? И за саму Вселенную тоже.
— А почему ты так считаешь? — только и спросил я.
— Ты, наверное, не поймёшь. Это материнский инстинкт. Когда видишь маленькое дитя и становится ясно, что оно твоё. Так бывает даже в роддоме: если собьётся программа, мать может почувствовать, какой ребёнок её.
— Это-то дитя? — я кивнул в необъятное.
— У меня даже пошло молоко, — созналась Вега. Она больше не плакала. — Вся одежда вымокла, и тогда я поняла. Я так горжусь тем, как царственна моя дочь. Это моя Вселенная.
— Наверняка, Давид сможет объяснить молоко. Я слышал, такое бывает у женщин. Из-за стресса или ещё чего-то.
В прочем, к Давиду я пока боялся подходить с этим вопросом — пусть сперва смирится с тем, что Земля осталась в прошлом на ближайшие три четверти года. А Вега не очень-то хотела меня слушать. Тем временем, лик её чада в иллюминаторе стал перекрывать валун Луны. Он медленно наплывал, высвечивая столик с кружкой, коробкой чая и часами, шкафчик, вторую пару обуви у входа, мягкое тело Веги. Он шмыгнула носом. Кажется, ей не было до этого никакого дела.
Определённо, я не хотел её. Несмотря на то, что атмосфера, а может, и сама Вега к этому подталкивали. А ничего больше я ей предложить не могу. Быть матерью-одиночкой для Вселенной безумно сложно, и того и гляди она принялась бы искать отца. И лучше мне не попадаться под руку. В конце концов, всё это было перебором даже по моим меркам. Мне нравится любоваться космосом, но вот брать на себя бремя опекунства над ним я никогда не планировал. Как можно рассматривать сумчатого волка в зоопарке, не возлагая на себя никаких обязательств.
И я решил оставить Вегу. Не выгонять же её из каюты в таком виде. И в таком знакомом мне состоянии открытого ума. Когда любая вспышка способна обернуться пожаром. Ей нужно было провести время наедине со своей идеей материнства. Так я сказал себе, уходя. Хотя знал — ей нужен я.
— Ты любишь меня? — крикнула она, когда я стоял у открытой пневмодвери.
Взгляд был жалобным, как у плюшевой игрушки. Как у женщины, которую собираются бросить. И я не смог ответить ничего, кроме «Да». Иначе на этот вопрос отвечать нельзя.
***
На исходе этого дивного и тяжёлого дня голова моя плыла, а разум, разум наполовину уже дремал. Отбой уже пробил, и в тусклом коридоре я едва разбирал дорогу. Я топал, чтобы в последний раз посмотреть на Луну, пока она так близко. Когда я проснусь, она уже снова превратится в пуговку, летящую в пропасть позади «Пилигрима». Впереди же нас ждали химерические пёстрые туманности, кольца диких планет и пылающее Жар-Птицей чужое солнце.
Нет, Вега, — праздно рассуждал я. — Я не чувствую себя их отцом. Мне жаль, что тебе придётся растить их из Большого Взрыва одной, и ты можешь считать меня трусом. Но в этой экспедиции я предпочту остаться созерцателем.
Я даже за Аню ответственность побоялся взять. А как назвать иначе? Собирался выдать её за себя. Но вот, я улетаю в экспедицию почти на год. И это повторится ещё не раз., я не бросил бы космос ради неё. Как не откажешься от отца ради матери. А если однажды она уйдёт к другому? Или, что даже хуже, не уйдет — а полюбит того, кто рядом? — спрашивал я себя. И что с того? — отвечал я себе. И пока продолжался этот нескончаемый диалог, пришла пора прощаться. Я отсалютовал Ане и надел скафандр.
Миновал жилой отсек, короткий ряд полок с растениями. Я заглянул в кают-компанию, освещённую на время сна только скромной технической лампой. Отсюда лежал путь к кокпиту. Кают-компания с круглым столом посередине и вмонтированным в него экраном, окружённом двумя дугами кожаных кресел; две ниши со столиками, словно попавшие сюда из кабаре; маркерная доска у стены, на которой ещё плясали лёвины каракули; а в особенности — вертикальная лестница, ведшая к кокпиту. В красной полутени они выглядели инфернально, как в ужастике про инопланетян-инсектоидов. Мне очень захотелось вернуться к Веге, в свою каюту, где мы были в полной интимной безопасности. Но со мной случилось наваждение, и я пересилил страх. С моим сознанием происходило что-то странное, как то бывает при сильной усталости в поздний час, когда давно следовало бы спать. И ты медленно качаешься на волнах утекающей реальности.
Прямо на панели ручного управления, на фоне циклопической громады приближавшейся Луны, лежал какой-то ком тряпья. Сонную одурь сняло, как освежающей метелью. Здесь же никого не было после меня?
Трезвея рассудком, я приблизился и заглянул в тряпки. Из них торчало уродливое лицо младенца со слипшимися глазами. Всё покрытое слизью, с парой прядей выпавших из-под пелёнки редких волос на голове. Ребёнок то ли спал, то ли был мёртв. Трогать его мне было бы противно. Тут уже меня как из ведра студёной водой окатило. И вся романтика мигом испарилась.
Первая глава: https://dzen.ru/a/aU2QWhebV0GssQBS
В моём Телеграм-канале ещё больше литературы.