Свекровь потребовала, чтобы я подарила загородный дом ее младшей дочери. Но я сказала что подарю ей губозакатывающую машинку.

Воскресенье, двенадцать часов дня. Я на кухне уже с семи утра.

Загородный дом достался мне не от богатого папика и не в лотерею. Я его строила семь лет. Семь. Сначала купила участок на деньги, которые остались после продажи маминой квартиры. Мама умерла от рака, и я решила: либо я сейчас вложу эти деньги в землю, либо пропью их от горя. Выбрала землю.

Потом был каркас, потом крыша, потом ипотека на отделку. Я работала логистом на складе, таскала ящики, ночами оформляла документы, в выходные мешала бетон сама, потому что нанять бригаду было не на что. Коля появился, когда дом уже стоял с голыми стенами. Он пришёл в мою жизнь ровно в тот момент, когда нужно было делать дорожки и забор. Сказал тогда:

— Ир, я хочу быть с тобой, даже если ты живёшь в сарае.

Мило, правда?

Теперь в этом доме панорамные окна, тёплый пол на первом этаже и кухня, о которой я мечтала в общаге. Я накрываю на стол. Белая скатерть, которую я гладила сорок минут. Салат с креветками, запечённая утка, картофельные дольки с розмарином. Свекровь сказала по телефону, что они с Леной подъедут к часу. Коля уже час сидит в гостиной и листает ленту. На мои просьбы помочь с салатами он отвечает:

— Мам, ну я не умею, ты же лучше.

Мам. Он называет меня «мам», когда хочет отмазаться от работы. Меня это бесит, но я молчу. Потому что сегодня воскресенье и я хочу просто спокойного обеда.

Звонок в домофон в двенадцать тридцать. На двадцать минут раньше. Это всегда плохой знак.

Я вытираю руки и иду открывать. На крыльце стоят Галина Петровна и Лена. Свекрови шестьдесят два, но она выглядит на все семьдесят. Крашеные волосы с желтизной у корней, растянутый свитер, лицо обиженного человека, который всю жизнь кому-то что-то должен. Лена рядом с ней — копия в миниатюре, только молодая, двадцать шесть, и с вечно надутыми губами. На ней куртка не по сезону, старая, с потёртыми рукавами. И сапоги. Я сразу замечаю: на правом сапоге дыра у носка. Лена знает, что я замечу. Она всегда так делает. Приходит в рваном, чтобы я почувствовала себя виноватой.

— Ирочка, привет, — свекровь чмокает меня в щёку сухими губами. — Ой, а мы пораньше, потому что Лена с утра плакала, не могла дома сидеть.

— Здравствуйте, — говорю я. — Проходите.

Лена проходит в прихожую, не снимая сапог. Я смотрю на грязные следы на ламинате. Она смотрит на меня и медленно, нарочно топчется на месте.

— Ой, извини, — говорит она не извиняющимся тоном. — У тебя же тут всё белое. Я привыкла, что у нас в квартире можно ходить в чём хочешь.

Я не отвечаю. Беру из шкафа гостевые тапки и молча кладу их на пол.

Коля выходит из гостиной, обнимает мать, треплет Лену по голове. Лена жалобно улыбается и говорит:

— Коль, у тебя жена такая молодец. Я бы так не смогла. У меня сил вообще нет, я на нервах постоянно.

— Опять? — спрашивает Коля. — Что случилось?

— Да всё то же, — Лена вздыхает и смотрит на меня. — Снимать квартиру не на что. Андрей обещал зарплату, но ему срезали премию. Домой к маме мы не влезем, там двушка, а я беременная.

Я замираю с салатником в руках. Беременная? Она не говорила. Никто не говорил.

— Поздравляю, — говорю я ровно.

— Спасибо, — Лена снова вздыхает. — Только радоваться нечему. Жить будем в палатке, наверное.

Мы проходим в столовую. Я ставлю салат на стол. Свекровь осматривает комнату, как риелтор на осмотре. Проводит пальцем по столешнице, проверяет пыль. Пыли нет. Я драила всё вчера до ночи.

— Хорошо у вас, — говорит Галина Петровна. — Просторно. Воздух. Детишкам тут рай.

— У нас нет детишек, — напоминаю я. — У нас собака.

— Ну так заведи. Или Коля заведёт. Тебе уже тридцать семь, Ира. Не молодеешь.

Я молчу. Нарезаю хлеб. Коля садится за стол и сразу тянется к утке. Я бью его по руке.

— Сначала сядем все. И помолимся.

Он закатывает глаза, но ждёт.

Свекровь садится во главе стола. Я ставлю ей это кресло специально, потому что если она сядет с краю, то будет жаловаться, что ей дует. Лена садится рядом с матерью. Я сажусь напротив. Коля — рядом со мной.

— Господи, благослови, — бормочет свекровь и крестится. — Ирочка, давай, рассказывай. Как жизнь?

Я рассказываю. Работа, ремонт в ванной, планы на лето. Свекровь слушает в пол-уха. Она пришла не за этим.

Лена ковыряет утку вилкой, вздыхает, отодвигает тарелку.

— Не лезет, — говорит она. — Токсикоз.

— Ты ничего не ешь, — замечает свекровь. — Ира, давай, налей ей компоту. Или бульончик у тебя есть?

— Есть куриный, — говорю я. — Сейчас разогрею.

— Ой, не надо, — Лена морщится. — Мне вообще ничего не хочется. Я поесть не могу, спать не могу, а ещё этот съём. Андрей сказал, если мы не найдём жильё до июля, он уйдёт к матери. А я с ребёнком на шее.

Пауза. Я наливаю себе воды. Коля жуёт утку. Он слышит, но делает вид, что смотрит в телефон под столом.

Свекровь откладывает вилку. Смотрит на меня. Потом на дочь. Потом снова на меня.

— Ира, — говорит она. — Мы с Леной посоветовались. Думали-думали.

— О чём? — спрашиваю я, хотя внутри уже всё сжалось.

— Ты женщина взрослая, обеспеченная. Коля у тебя на всём готовом. А Лена — сестра родная, кровь. Ей ребёнка рожать, а у неё угла нет.

— У неё есть мама, — говорю я. — И двушка.

— Ты издеваешься? — встревает Лена. — Мама спит на раскладушке. Я с Андреем даже не повернусь там.

— Так снимите квартиру, — говорю я.

— А на что? — голос Лены становится тонким, почти истеричным. — Ты знаешь, сколько сейчас аренда? Сорок тысяч за однушку в хрущёвке. А Андрей получает шестьдесят. И мы с ребёнком. Ты предлагаешь нам на хлеб и воду жить?

Я смотрю на Колю. Он упорно не поднимает глаз.

— Ира, — свекровь повышает голос ровно на полтона, чтобы я поняла: сейчас начнётся серьёзный разговор. — Мы подумали. Отдайте Лене дом.

Я не смеюсь. Не потому, что мне не смешно. А потому что я в шоке.

— Как отдайте? — переспрашиваю я.

— Подари. Оформи дарственную. Она же сестра Коли. Своя. Не чужая.

Я смотрю на Лену. Лена смотрит на меня с таким выражением, будто я должна встать на колени и поблагодарить её за то, что она согласна взять мою собственность.

— Галина Петровна, — говорю я медленно, — этот дом стоит семнадцать миллионов рублей. Я его строила семь лет. В него вложены деньги от продажи маминой квартиры.

— И что? — свекровь поджимает губы. — Мама твоя умерла. Ей уже не нужно. А Лене нужно.

— Лене ничего не нужно от меня, — говорю я. — У неё есть своя жизнь. Пусть живёт, как может.

— Ты злая, — говорит Лена и начинает плакать. Настоящими слезами, без кривляний. — Ты всегда была злая. Даже когда Коля привёл меня в первый раз, ты смотрела на меня как на мусор.

— Я не смотрела на тебя как на мусор. Я сказала, чтобы ты вытерла ноги перед входом.

— Вот видишь! — Лена вскидывает голову. — Тебе вещь важнее человека.

Коля поднимает голову от телефона. Смотрит на меня. Потом на мать. Потом снова на меня.

— Мам, ну зачем ты так? — говорит он тихо. — Дом Ирин.

— Колин тоже, — жёстко отрезает свекровь. — Ты там ремонт делал, дорожки заливал. Это совместное. По закону.

Я чувствую, как кровь приливает к лицу. Она что, консультировалась? Она пришла подготовленной?

— Галина Петровна, — говорю я, и голос мой звучит ровно, хотя внутри всё трясётся. — Я подарю Лене губозакаточную машинку.

Свекровь не понимает. Лена тоже. Даже Коля поднимает брови.

— Что? — переспрашивает свекровь.

— Губозакаточную машинку, — повторяю я. — Самую обычную, ручную. Чтобы Лена могла закатывать банки на зиму. Помидоры, огурцы, лечо. Это всё, что я готова ей подарить. Дом — нет.

— Ты что, смеёшься? — Лена вскакивает. — Ты меня за дуру держишь?

— Я держу тебя за взрослую женщину, которая хочет забрать то, что ей не принадлежит. Дом мой. Он куплен до брака. Дорожки и забор не делают погоды. И если ты думаешь, что я испугаюсь вашего семейного совета, то ты ошибаешься.

Свекровь встаёт из-за стола. Её лицо становится серым. Я вижу, как она сжимает кулаки.

— Ира, — говорит она тихо, — ты чужой человек в нашей семье. Мы тебя приняли, дали тебе Колю, а ты… ты кусок отрываешь от родной крови.

— Я кусок отрываю от своего дома, — поправляю я. — И Коля здесь ни при чём. Он живёт в этом доме, потому что я разрешила. И если вы продолжите этот разговор, я задумаюсь, разрешать ли ему дальше.

— Ты… — свекровь задыхается.

— Мам, давай уйдём, — всхлипывает Лена. — Я не хочу здесь есть. Она нас отравит.

— Никого я не отравлю, — говорю я. — Утка очень вкусная. Но если вы не хотите, то, пожалуйста, на выход.

Лена хватает сумку, опрокидывая стул. Свекровь идёт к выходу, но на пороге оборачивается.

— Ты ещё пожалеешь, Ира, — говорит она. — У нас свои способы.

— У меня тоже, — говорю я. — Например, адвокат.

Дверь хлопает. На столе остаётся нетронутая утка. Коля сидит, уставившись в тарелку.

— Ну и зачем ты так? — тихо спрашивает он.

— А ты зачем молчал? — спрашиваю я в ответ.

Он не отвечает. Я собираю тарелки. Мои руки дрожат, но я не показываю. Я не покажу никогда.

После того воскресного обеда прошло пять дней. Я не спала нормально ни одну ночь. Ворочалась, смотрела в потолок, прокручивала в голове свекровины слова. «У нас свои способы». Что это значит? Она пойдёт к адвокату? Подаст на раздел имущества через суд? Или что-то более грязное?

Коля эти дни ходил как в воду опущенный. Он почти не разговаривал со мной. Утром пил кофе, молча одевался, уезжал на работу. Возвращался поздно, ложился спиной ко мне и засыпал. Я пробовала заговорить с ним в среду вечером.

— Коль, нам надо обсудить, что было в воскресенье.

— Не хочу. Ты всё сама решила, как всегда.

— Я решила, что не отдам свой дом. Это нормальное решение.

— Нормальное для тебя. А для моей семьи ты враг номер один.

— Твоя семья хотела украсть у меня семнадцать миллионов.

— Никто не хотел красть. Лена просто попросила.

Я тогда не стала спорить. Бесполезно. Коля всегда так: сначала молчит, потом выдаёт что-то настолько абсурдное, что спорить бессмысленно. Лена не просила. Лена требовала. А свекровь пришла с готовым планом.

В четверг утром я поехала к своему юристу. Её зовут Вера Сергеевна, ей сорок пять, она высокая, строгая, в очках в тонкой оправе и с вечно недовольным лицом. Лучший адвокат по семейным делам в нашем городе. Я знаю её ещё с тех пор, когда оформляла развод с первым мужем. Тогда она выбила для меня квартиру, которую тот пытался отсудить. С тех пор я храню её номер в избранном.

Офис Веры Сергеевны находится в старом центре, на втором этаже без лифта. Я поднялась по скрипучей лестнице, позвонила в дверь. Она открыла сама, в чёрном костюме, с чашкой зелёного чая.

— Ирина, проходи. Что случилось?

Я села на стул напротив её стола и рассказала всё. Про воскресный обед, про Лену с дырявыми сапогами, про свекровь, которая потребовала подарить дом. И про то, что свекровь сказала: «У нас свои способы».

Вера Сергеевна слушала, не перебивая. Она делала пометки в блокноте. Когда я закончила, она отложила ручку и сняла очки.

— Ирина, давай по порядку. Дом оформлен на тебя?

— Да. Свидетельство о собственности от две тысячи восемнадцатого года.

— Он куплен до брака с Николаем?

— Да. Я купила участок в две тысячи пятнадцатом. Мы поженились в две тысячи семнадцатом. Дом был уже с крышей, но без отделки.

— То есть на момент покупки земли и начала строительства ты была незамужней?

— Да.

— Хорошо. А кадастровая стоимость дома сейчас?

— Около семнадцати миллионов. Я заказывала оценку в прошлом году для ипотечного рефинансирования.

Вера Сергеевна надела очки обратно и посмотрела на меня строго.

— Тогда запоминай, Ирина. И передай мужу, если он будет повторять мамины слова. По Семейному кодексу Российской Федерации, имущество, приобретённое каждым из супругов до брака, является его личной собственностью. Это статья тридцать шестая. Никакой раздел этого дома невозможен. Даже если Коля делал там ремонт.

— А ремонт? — спросила я. — Дорожки, забор, пристройка. Он вложил туда деньги.

— Вложил или вы вместе вложили?

— Вместе. У нас была общая копилка. Я больше, он меньше. Но чеки я не все сохранила.

Вера Сергеевна покачала головой.

— Это плохо. Ремонт и пристройка, если они сделаны в браке за счёт общих средств, считаются совместно нажитым имуществом. Теоретически свекровь может подать иск о признании за Николаем права на долю в пристройке. Но это очень сложно. Исход дела неочевидный. Суд будет смотреть, насколько пристройка неотделима от дома.

— Она неотделима, — сказала я. — Это веранда и гараж. Пристроены к основной стене.

— Тогда пристройка — ваше общее. Но не весь дом. Весь дом — твой. Запомни это и никому не позволяй себя запугивать.

Я выдохнула. Впервые за пять дней мне стало легче.

— Но это не всё, — добавила Вера Сергеевна. — Ты сказала, что свекровь упомянула «свои способы». Мне это не нравится. Она может попытаться заселить туда Лену без твоего согласия. Знаешь, как это часто делают?

— Как?

— Привозят вещи, меняют замки, говорят участковому, что ты сама их пустила пожить. И выселить их потом через суд — дело трёх-шести месяцев. Особенно если там будет ребёнок.

— У Лены беременность.

— Тем более. Суды очень не любят выселять беременных и семьи с детьми. Даже из чужого жилья. Ты должна действовать на опережение.

Я кивнула. Вера Сергеевна права. Я должна быть готова к любому развитию.

Мы проговорили ещё час. Она посоветовала мне поставить дом на сигнализацию с камерами, сменить все замки и никому, кроме Коли, не давать ключи. А с Колей поговорить серьёзно.

— Твой муж — слабое звено, — сказала Вера Сергеевна. — Он между тобой и матерью. Если свекровь надавит, он может подписать что угодно. Доверенность, например. Или согласие на вселение. Будь с ним осторожна.

Я вернулась домой в третьем часу дня. Коля был на работе. Я достала из сейфа все документы на дом: договор купли-продажи участка от две тысячи пятнадцатого, выписку из ЕГРН, чеки на стройматериалы, которые смогла найти. Разложила их по папкам. Потом позвонила в охранную компанию и заказала установку сигнализации. Замки решила поменять сама, купила в строительном магазине новые цилиндры и набор отвёрток.

Вечером, когда Коля вернулся, я сказала ему:

— Мы должны поговорить.

Он скинул куртку на стул в прихожей, прошёл на кухню, сел за стол. Я села напротив.

— Коль, я была у юриста.

— У какого юриста? — он нахмурился.

— У Веры Сергеевны. Ты её знаешь. Она сказала, что дом полностью мой. Куплен до брака. Твоя мать не имеет никакого права на него.

Коля молчал. Смотрел в окно.

— Ты меня слышишь? — спросила я.

— Слышу. И что ты хочешь? Чтобы я пошёл к матери и сказал: «Мама, Ира тебя ненавидит, дом ты не получишь»?

— Я хочу, чтобы ты сказал правду. Дом не твой. Не Ленин. Не мамин. Мой. И никаких «способов» я не потерплю.

— Ты уже сказала. Я понял.

— Не перебивай. Я также сменила замки на входной двери. Вот тебе два ключа. Один носи с собой, второй оставь на работе на всякий случай.

Я положила перед ним два блестящих ключа на брелоке. Коля посмотрел на них, потом на меня.

— Ты что, не доверяешь мне?

— Я не доверяю твоей матери. Она сказала, что у них есть способы. Я должна быть готова.

— Ты параноик, — Коля усмехнулся, но ключи взял.

— Может быть. Но я параноик с домом за семнадцать миллионов.

Он встал из-за стола, взял ключи и ушёл в гостиную. Я слышала, как он включил телевизор. Разговор был окончен.

В пятницу утром я уехала на работу. Вернулась в восьмом часу вечера. Подхожу к дому и вижу: калитка открыта. Не закрыта на щеколду, не притворена — распахнута настежь. Я точно помню, что закрывала её утром. Даже дёрнула несколько раз для проверки. Внутри всё похолодело.

Я зашла во двор. Тишина. Трава примята, как будто кто-то недавно прошёл. Подхожу к крыльцу. Смотрю на входную дверь. Замок, который я вчера меняла, выглядит нормально. Но на дверной ручке висит резинка. Маленькая, аптечная. Знаете, такие натягивают, чтобы понять, заходил кто или нет. Я сама так делаю в командировках.

Ключ вставляется нормально. Замок открывается. Я захожу в прихожую. Всё на месте. Обувь, куртки, зонты. Но что-то не так. Воздух другой. Чужой. Пахнет дешёвым сигаретным дымом и женскими духами, которые я не покупаю.

Я прохожу на кухню. На столе стоит чашка. Грязная, с кофейным осадком на дне. Я кофе дома не пью. Только чай. Чья-то кружка.

Иду в спальню. Там порядок. В ванной тоже. Но когда я заглядываю в кабинет, который мы хотели переделать под детскую, я вижу плед. Чужой плед, клетчатый, дешёвый, лежит на полу, свернутый в комок. И подушка. Без наволочки.

Кто-то здесь ночевал.

Я беру телефон. Звоню Коле. Не берёт. Звоню снова. Сбросил. Пишу сообщение: «Кто был в доме? На кухне грязная чашка, в кабинете плед и подушка. Отвечай немедленно».

Через три минуты он перезванивает.

— Что? — голос напряжённый.

— Я спрашиваю, кто был в доме.

— Никого не было. Ты выдумываешь.

— Коля, у меня на столе чужая чашка с кофе. Я кофе не пью. У меня на полу в кабинете чужой плед. Я такие не покупаю. Ты привёл кого-то?

— Ты с ума сошла. Никого я не приводил.

— Тогда кто?

Молчание. Потом он говорит:

— Я не знаю. Может, Лена заезжала. Она хотела взять у меня пылесос.

— У тебя нет пылесоса. Пылесос мой.

— Ну мой. Что за разница.

— Когда она заезжала?

— Вчера днём. Я дал ей ключи.

Я закрываю глаза. Вот оно.

— Ты дал ей ключи от моего дома. После того, как я сказала, что она хочет его забрать. После того, как твоя мать потребовала подарить Лене дом. Ты дал ключи.

— Она просто пылесос хотела.

— Плед она тоже просто хотела? Чужую кружку? Ночевать здесь она просто хотела?

— Не ночевала она. Ты надумываешь.

Я вешаю трубку. Руки трясутся. Я звоню Вере Сергеевне. Она отвечает сразу.

— Ирина, что случилось?

— В доме кто-то был. Муж дал ключи своей сестре. Я нашла чужой плед и подушку. Кажется, она здесь ночевала.

— Это плохо, — голос Веры Сергеевны становится жёстким. — Очень плохо. Если Лена вселилась хотя бы на одну ночь, привезла вещи, если у неё есть ключи, она может заявить, что вы с ней заключили устный договор безвозмездного пользования. И выселить её будет крайне сложно. Ты должна действовать прямо сейчас.

— Что делать?

— Фотографируй всё. Плед, кружку, следы пребывания. Меняй замки снова. Не давай новые ключи никому, даже мужу. Он не надёжен. И напиши заявление в полицию о незаконном проникновении. Не как кражу, а как самоуправство. Статья триста тридцатая Уголовного кодекса.

— Я поняла.

— И ещё, Ирина. Проверь документы. Все ли на месте? Свидетельство о собственности, выписки, чеки.

Я бросилась к сейфу. Он был в спальне, в стене за картиной. Открыла. Папки на месте. Но порядок другой. Я раскладываю их всегда по-своему: красная папка — документы на дом, синяя — страховки, зелёная — чеки. Сейчас красная папка лежала сверху синей. Я её туда не клала. Кто-то рылся в сейфе.

Звоню Коле снова.

— Коля, кто знает код от сейфа?

— Что? От какого сейфа?

— У нас в спальне сейф. Кто знает код, кроме меня?

— Я знаю. Ты сама мне сказала. И мама знает, я ей когда-то говорил, когда мы деньги на свадьбу твоей племянницы клали.

— Твоя мать знает код от моего сейфа?

— Ну да. А что?

Я молчу. Я не могу говорить. Потому что если я начну говорить, я закричу так, что соседи вызовут полицию сами.

— Ирина? — голос Коли встревоженный. — Что случилось?

— Твоя мать рылась в моём сейфе.

— Не могла она.

— Могла. И порылась. Документы на дом переложены.

— Зачем ей твои документы?

— Не знаю, Коля. Зачем твоей матери знать код от моего сейфа? Зачем твоей сестре ночевать в моём кабинете? Зачем твоей матери доверенность на распоряжение моим домом, которую ты, возможно, уже подписал?

— Какую доверенность? Ничего я не подписывал.

— Ты уверен?

Он замолчал. Долго. Я слышала его дыхание.

— Вчера мама просила меня подписать какую-то бумагу. Сказала, что это для получения пособия на Лену. Я не читал. Она сказала, не вникай, всё равно ничего не значит.

Я села на пол. Буквально сползла по стенке.

— Коля, ты подписал доверенность на управление моим домом.

— Не может быть. Я бы не стал.

— Ты не читал, что подписывал. Ты сам сказал.

— Но мама сказала…

— Мама сказала! — я закричала. Я не могла сдержаться. — Мама сказала! Тебе тридцать пять лет, Коля. Ты взрослый мужик. Ты не должен подписывать документы, потому что мама сказала!

Он молчал. Я слышала, как он всхлипнул.

— Я не хотел, — сказал он тихо. — Она сказала, что если я не подпишу, она лишит меня наследства.

— Какое наследство, Коля? У твоей матери нет ничего, кроме старой двушки и долгов за коммуналку.

Он заплакал. Взрослый мужик, тридцать пять лет, плачет в трубку.

— Ира, прости. Я дурак.

— Ты не дурак, Коля. Ты предатель. Это хуже.

Я повесила трубку. Убрала телефон в карман. Встала с пола, отряхнула джинсы. Взяла свой диктофон, включила запись. Говорю вслух:

— Пятница, двадцать второе мая, двадцать часов десять минут. Я, Ирина Андреевна Волошина, произвожу осмотр своего дома по адресу посёлок Сосновый, улица Дачная, дом семь. Обнаружены следы незаконного проникновения. На кухне чужая чашка с остатками кофе. В кабинете чужой плед и подушка. Сейф вскрыт, документы переложены. Муж, Волошин Николай Петрович, сообщил, что передал ключи от дома своей сестре Волошиной Елене Петровне и что его мать, Волошина Галина Петровна, возможно, получила от него подписанную доверенность. Начинаю фотофиксацию.

Я фотографировала каждый сантиметр. Кружку с трёх ракурсов. Плед и подушку. Следы на полу. Царапины на сейфе. Я сделала двадцать семь фотографий.

Потом я поехала в отделение полиции.

Участкового звали майор Саенко. Мужчина лет пятидесяти, уставший, с красными глазами. Я подала заявление о незаконном проникновении и о том, что моё имущество находится под угрозой захвата. Он не хотел принимать. Говорил, что это семейное, что надо мириться. Я достала диктофон и сказала, что буду записывать наш разговор.

Он принял заявление.

Вернулась я домой в двенадцатом часу ночи. Замки не меняла, потому что магазины уже не работали. Задвинула все засовы, поставила стул под ручку двери. Не спала всю ночь. Слушала, не скребётся ли кто.

В шесть утра пришло сообщение от Коли: «Мама приедет сегодня с документами. Она говорит, что дом теперь Ленин. Я не знаю, что делать. Прости».

Я не ответила. Встала, оделась, поехала в магазин за замками. По дороге позвонила Вере Сергеевне.

— Свекровь едет с документами, — сказала я. — Коля подписал доверенность, не читая.

— Ирина, слушай меня внимательно, — её голос был ледяным. — Ты никого не впускаешь в дом. Если они приедут, ты не открываешь. Если попытаются вскрыть дверь, ты вызываешь полицию немедленно. Доверенность, которую подписал Коля, может быть недействительной, если она выдана без твоего согласия на распоряжение твоим личным имуществом. Но я должна её увидеть.

— А если у них есть нотариальная доверенность?

— Тогда война, Ирина. Серьёзная война. Но мы выиграем. Потому что дом твой. Запомни это.

Я купила замки. Самые дорогие, с защитой от вскрытия. И электронную сигнализацию с датчиком движения. И камеру на крыльцо.

Пока я ехала обратно, зазвонил телефон. Номер свекрови. Я не взяла. Она позвонила ещё раз. И ещё. На пятый звонок я ответила.

— Ира, мы сейчас приедем, — голос свекрови был сладким, приторным. — У нас документы. Всё по закону. Лена поживёт у тебя немного. Ты же не выгонишь беременную женщину на улицу.

— Галина Петровна, — сказала я. — Я подарю Лене губозакаточную машинку. Помните? А дом не отдам. Если вы переступите порог без моего приглашения, я вызову полицию.

— Полицию? — она засмеялась. — Милая, у нас доверенность от твоего мужа. Коля всё подписал. Ты ничего не сделаешь.

— Посмотрим, — сказала я.

Я нажала отбой. Подъехала к дому. Вдалеке, в конце улицы, показалась серебристая «Лада» свекрови. Я успела. Забежала в дом, закрыла дверь на новые замки, которые ещё не успела поменять, но старые задвижки держали. Села у окна и стала ждать.

«Лада» остановилась у моих ворот. Из машины вышли три фигуры. Свекровь, Лена и какой-то мужчина в кожаной куртке. Не Андрей, Ленин сожитель. Другой. С большим животом и бычьей шеей.

Они подошли к калитке. Свекровь нажала на кнопку домофона.

— Ирочка, открывай. Свои приехали.

Я не ответила. Включила диктофон на телефоне и вышла на крыльцо, но дверь не открыла. Говорила через закрытую дверь.

— Галина Петровна, вы находитесь на частной территории. Покиньте её.

— У нас доверенность! — крикнула Лена. — Коля всё подписал! Дом наш!

— Покажите доверенность, — сказала я. — Просуньте в щель почтового ящика.

Свекровь замялась. Потом мужчина в кожаной куртке сказал:

— Открывай, баба. Не ломай.

— Вы угрожаете мне? — спросила я. — Я записываю разговор. Угрозы физической расправой — статья сто девятнадцатая Уголовного кодекса.

Мужчина замолчал. Свекровь достала из сумки бумагу, сложенную вчетверо. Сунула в почтовый ящик.

Я взяла её. Развернула. Нотариальная доверенность на имя Галины Петровны Волошиной и Елены Петровны Волошиной. Право пользования жилым помещением по адресу посёлок Сосновый, улица Дачная, дом семь. Право вселения, право проживания, право пользования коммунальными услугами. Срок — один год. Подпись: Волошин Николай Петрович. Подпись была его. Я узнала этот корявый росчерк.

Но в доверенности не было главного. Не было моего согласия. Потому что дом принадлежит мне, а не Коле. Он не имел права выдавать доверенность на чужую собственность.

Я спокойно сложила бумагу и убрала её в карман.

— Галина Петровна, — сказала я через дверь. — Эта доверенность недействительна. Коля не является собственником дома. Он не мог передать вам право пользования тем, что ему не принадлежит.

— Это решит суд! — закричала свекровь.

— Решит, — согласилась я. — Я уже позвонила своему адвокату. И в полицию. Ждите наряд.

Она побледнела. Даже через камеру видеонаблюдения я это увидела. Лена схватила мать за руку.

— Мам, уходим. Она правда вызовет полицию.

— Не уйдём! — свекровь топнула ногой. — Мы никуда не уйдём! Мы будем стоять, пока не откроет!

Я вздохнула. Включила громкую связь и набрала 102.

— Здравствуйте, это Волошина Ирина Андреевна, посёлок Сосновый, Дачная, семь. Ко мне в дом пытаются незаконно проникнуть три человека. У них нет законных оснований. Мужчина угрожал мне физической расправой. Прошу прислать наряд.

— Ждите, — сказал диспетчер. — Патруль через пятнадцать минут.

Я отключилась. Посмотрела в окно. Свекровь стояла у ворот и сжимала кулаки. Лена плакала. Мужчина в кожаной куртке пнул мою калитку ногой. Калитка не поддалась.

Через семнадцать минут приехала полиция.

Я открыла дверь. Вышла на крыльцо. Протянула участковому нотариальную доверенность и своё свидетельство о собственности.

— Это мой дом, — сказала я. — Я купила его до брака. Муж не имеет права распоряжаться им. Эти люди пытались вселиться без моего согласия.

Участковый посмотрел на свекровь. На Лену. На мужчину с бычьей шеей.

— Граждане, покиньте территорию, — сказал он устало. — Это частная собственность. Будете мешать — составим протокол.

Свекровь попыталась спорить. Тыкала пальцем в доверенность. Участковый отдал бумагу мне.

— Это не её собственность, — повторил он. — Вопросы решайте через суд. А сейчас — уходите.

Они ушли. Мужчина в кожаной куртке обернулся на крыльцо и показал мне кулак. Я пожала плечами.

В дом я вернулась в первом часу дня. Села на кухне, налила себе чай. Руки дрожали, но я улыбалась. Первый раунд я выиграла. Но война только начиналась.

Коля прислал сообщение через час: «Я у мамы. Она сказала, что ты перегнула палку. Я остаюсь здесь, пока ты не извинишься».

Я ответила одним словом: «Хорошо». И заблокировала его номер.

После того как полиция увезла свекровь, Лену и мужчину в кожаной куртке, я не спала двое суток. Нет, я ложилась в кровать, закрывала глаза, но тело не отключалось. Каждый шорох за окном заставлял сердце биться чаще. Ветка стукнула по стеклу — я вскакивала. Соседская собака залаяла — я уже стояла у двери с телефоном наготове.

Вера Сергеевна сказала мне по телефону на следующее утро: отдыхать некогда. Нужно собирать доказательства. Я сделала копии всех документов. Сфотографировала доверенность, которую Коля подписал для матери. Отвезла оригинал Вере Сергеевне в офис. Она посмотрела на бумагу, покачала головой и сказала:

— Это ничтожная сделка. Коля не мог распоряжаться твоим имуществом. Но свекровь может подать иск о признании права пользования. И суд будет рассматривать. А это месяцы нервов.

— Что мне делать? — спросила я.

— Жить в доме. Не уходить. Каждый день. Если ты уедешь хотя бы на неделю, они могут вселиться через суд в порядке обеспечения иска. Скажут, что дом пустует, что беременная Лена нуждается в жилье. Судьи часто встают на сторону беременных. Это дискриминация по закону? Да. Но так работает система.

Я поняла. Я взяла отпуск за свой счёт на две недели. Сказала начальнице, что семейные обстоятельства. Она не стала спрашивать, увидев моё лицо.

В субботу утром я проснулась от звонка в дверь. Не в домофон, а именно в дверь. Кто-то колотил кулаком так, что стены дрожали.

Я подошла к двери, но не открыла. Включила камеру видеонаблюдения на телефоне. На экране было три человека. Свекровь. Лена. И новый мужчина. Не тот, с бычьей шеей. Этот был выше, шире в плечах, в спортивном костюме и с бреющимся затылком. Типичный «спортсмен» из девяностых.

Свекровь говорила ему что-то, показывала на дверь. Мужчина кивнул и шагнул вперёд. Я нажала на домофоне кнопку разговора.

— Галина Петровна, я уже вызвала полицию. Они будут через десять минут.

— Врёшь! — закричала свекровь. — Ты никого не вызывала. Открывай, пока мы по-хорошему.

— Я записываю разговор, — сказала я. — Это будет приобщено к делу о незаконном проникновении.

Мужчина в спортивном костюме усмехнулся. Подошёл к двери, достал из кармана какую-то пластиковую карточку и начал возиться с замком. Я видела это на экране камеры. Он пытался открыть дверь отмычкой.

Я не стала ждать. Набрала 102 и сказала диспетчеру:

— По адресу посёлок Сосновый, Дачная, семь, происходит попытка незаконного проникновения в частный дом. У меня есть видеозапись. Злоумышленники пытаются вскрыть дверь. Мужчина с бреющимся затылком, спортивный костюм, использует отмычки.

— Наряд выехал, — ответил диспетчер. — Не открывайте дверь. Ждите.

Через шесть минут подъехала машина. Два полицейских, оба молодые, один с нашивками сержанта. Они вышли, подошли к крыльцу. Мужчина в спортивном костюме уже отошёл от двери и стоял с руками в карманах, делая вид, что ничего не делал.

— В чём дело? — спросил сержант.

— Эти люди пытаются проникнуть в мой дом, — сказала я через домофон. — У меня есть видеозапись. Мужчина в синем спортивном костюме пытался открыть дверь отмычкой.

Сержант повернулся к мужчине.

— Документы.

Мужчина усмехнулся, полез в карман. Достал паспорт. Сержант взял его, посмотрел, вернул.

— Гражданин Зайцев, у вас есть основания находиться на этой территории?

— Меня пригласили, — кивнул он на свекровь. — У них есть документы на дом.

— Покажите документы, — сержант повернулся к свекрови.

Свекровь снова сунула в почтовый ящик ту же доверенность. Сержант взял её, прочитал, потом посмотрел на меня через камеру.

— Собственник дома здесь?

— Здесь, — сказала я. — Я Ирина Волошина. Дом куплен мной до брака. Вот моё свидетельство о собственности.

Я открыла дверь на цепочку, протянула документ в щель. Сержант взял его, сравнил с доверенностью.

— Доверенность выдана мужем собственницы, — сказал он. — Но муж не является собственником. Эта доверенность не даёт права на вселение.

— Но они женаты! — закричала Лена. — Имущество совместное!

— Совместное имущество наживается в браке, — терпеливо объяснил сержант. — А этот дом куплен до брака. Это личная собственность гражданки Волошиной. Ваш брат не имел права выдавать доверенность.

— Вы что, на стороне этой стервы? — свекровь покраснела от злости.

— Я на стороне закона, — сержант вздохнул. — Граждане, покиньте территорию. Если вы ещё раз появитесь здесь без приглашения собственника, я буду вынужден составить протокол о мелком хулиганстве.

Мужчина в спортивном костюме — Зайцев — сплюнул на мои ступеньки и отошёл. Лена заплакала. Свекровь собрала сумку и зашипела на меня через дверь:

— Ты ещё пожалеешь, Ира. Я добьюсь своего.

— Через суд, — сказала я. — Только через суд. И никак иначе.

Они ушли. Полицейские попросили меня написать заявление о попытке взлома. Я написала. Сержант сказал, что передадут в отдел дознания, но вряд ли что-то будет, потому что отмычек не нашли, а мужчина успел их спрятать. Я кивнула. Я знала, что полиция не станет сильно напрягаться из-за семейной ссоры. Но я сделала главное. Я зафиксировала попытку.

В воскресенье утром я решила проветрить голову. Села в машину и поехала в магазин за продуктами. Мне нужно было мясо на неделю, крупы, молоко. Я не хотела выезжать из дома надолго, но без еды тоже не проживёшь.

Вернулась я через час. Подъезжаю к дому и вижу: на моём участке стоят две чужие машины. Серая «Газель» с открытым кузовом и белый «Форд Фокус», который я узнаю сразу. Это машина Лениного сожителя Андрея.

Внутри у меня всё оборвалось.

Я припарковалась у соседского забора, вышла из машины, подошла к своей калитке. Замок на калитке был сломан. Не вскрыт, не отжат — сломан. Вырван с мясом. Кто-то просто выбил его ногой или ломиком.

Калитка была открыта.

Я зашла во двор. На дорожке стояли коробки. Картонные, пластиковые, старые сумки. Вещи. Чьи-то вещи. Детские игрушки, пакеты с одеждой, дешёвый китайский чемодан на колёсиках. На крыльце сидел Андрей и курил. Увидел меня, усмехнулся, выпустил дым в мою сторону.

— Здарова, Ира, — сказал он. — А мы тут уже обустраиваемся.

— Вы что делаете на моём участке? — спросила я. Голос был спокойным, хотя внутри всё кипело.

— Живём, — Андрей кивнул на дом. — Лена уже внутри, комнату выбирает. Ты не против, да?

— Андрей, убирайтесь сейчас же.

— Не уберёмся, — он докурил сигарету и бросил окурок мне под ноги. — Есть документы. Бабка Галина всё решила. Мы здесь по закону.

Я обошла его и подошла к входной двери. Дверь была открыта. Не заперта, не взломана — просто открыта. Кто-то открыл её ключом.

Я вошла в прихожую. Первое, что я увидела, — мои вещи из прихожей вывалены в коридор. Моя обувь, мои куртки, мои зонты — всё кучей на полу. На их месте висели чужие пуховики и стояли грязные зимние сапоги, хотя на улице был май.

Я прошла на кухню. Там сидела Лена. Она пила мой кофе из моей чашки. За столом. На столе стояла её дешёвая косметика, валялись крошки, на плите дымилась кастрюля с пельменями.

— А, хозяйка вернулась, — Лена даже не встала. — Присаживайся, я сейчас доварю и освобожу плиту.

— Лена, ты в моём доме, — сказала я. — Ты не имеешь права здесь находиться.

— Имею, — она отхлебнула кофе. — Мама сказала, что если ты вызовешь полицию, мы предъявим доверенность. А если не пустишь, мы скажем, что ты нас выгоняешь, а я беременная. Ты же не хочешь проблем?

— Уходи сейчас же.

— Не уйду, — Лена улыбнулась. Она была спокойна. Даже весела. — Ты же добрая, Ира. Ты нас не тронешь. Мы поживём месяц, потом решим.

Я развернулась и вышла на крыльцо. Андрей всё ещё стоял там, прислонившись к перилам.

— Вызови полицию, — сказал он. — Только мы скажем, что ты сама нас пустила. У нас есть свидетели.

— Какие свидетели? — спросила я.

— Вон, — он кивнул в сторону соседнего участка. — Дед Митяй видел, как ты открывала нам дверь. Мы договорились.

Я посмотрела на соседский дом. Дед Митяй — семидесятилетний сосед, который всегда был на стороне тех, кто больше заплатит. Я поняла, что свекровь купила его. Либо деньгами, либо водкой.

Я не стала звонить в полицию. Смысла не было. Они приедут, увидят, что люди в доме, и скажут, что это гражданско-правовой спор. Без решения суда их не выселят.

Я села в машину. Уехала на заправку, стояла там час, пила кофе из автомата и думала. Потом позвонила Вере Сергеевне.

— Они вселились, — сказала я. — Сломали замок на калитке. Открыли дверь ключом, который остался у Коли. Я не пускала их, но они говорят, что я пустила. Есть подкупленный свидетель.

Вера Сергеевна молчала несколько секунд. Потом спросила:

— Ты делала видео?

— Нет. Я растерялась. Но я могу вернуться и сделать.

— Возвращайся. Включай диктофон с порога. Не входи в дом без свидетелей. Вызови понятых. Например, соседей с другой стороны, которых они не купили. Зафиксируй факт, что замок сломан, что вещи твои выброшены. И уходи. Не оставайся с ними на ночь.

— Как не оставаться? Это мой дом!

— Ирина, — её голос стал жёстким. — Ты умная женщина. Если ты останешься с ними на ночь, они могут заявить, что ты угрожала Лене. Что ты на неё напала. Что ты алкоголичка или психически больна. Ты знаешь, на что способны такие люди. Уходи. Переночуешь в гостинице. Завтра утром я подам иск о выселении.

— Но это же мой дом, — повторила я. Голос дрожал.

— Я знаю. И он останется твоим. Но сейчас твоя безопасность важнее.

Я послушалась. Вернулась к дому, но не одна. Я зашла к соседке с другой стороны, тёте Гале из пятьдесят третьего участка. Она пенсионерка, живёт одна, свекровь с ней не знакома. Я объяснила ситуацию. Тётя Галя ахнула, схватила меня за руку и сказала:

— Ирочка, да я с тобой пойду. Я всё видела. Я видела, как эти люди приехали, как ломали калитку. Я готова свидетельствовать.

Мы вошли во двор вместе. Я включила диктофон и камеру на телефоне. Говорила вслух:

— Воскресенье, двадцать четвёртое мая, четырнадцать часов двадцать минут. Я, Волошина Ирина Андреевна, в присутствии свидетеля Галкиной Галины Ивановны, произвожу осмотр своего дома. Калитка взломана, замок уничтожен. Во дворе находятся чужие вещи. В доме находятся посторонние люди без моего согласия.

Мы подошли к двери. Я толкнула её и вошла. Лена всё ещё сидела на кухне. Увидела меня с телефоном и заверещала:

— Выключи! Выключи сейчас же! У меня право на частную жизнь!

— В моём доме у тебя нет никаких прав, — сказала я. — Ты находишься здесь незаконно. У тебя есть два часа, чтобы собрать вещи и уйти.

— Я никуда не уйду! — Лена вскочила, схватила со стола чашку и запустила ею в меня. Чашка пролетела мимо, разбилась о стену. Осколки посыпались на пол.

Тётя Галя охнула. Я продолжила снимать.

— Зафиксировано нападение, — сказала я в камеру. — Лена Волошина бросила в меня чашку. Осколки на полу. Угроза физической расправой.

— Я ничего в тебя не бросала! — закричала Лена. — Ты сама уронила!

— Всё записано, — сказала я. — Тётя Галя свидетель.

Лена побледнела. Она не ожидала, что у меня будут свидетели.

В этот момент из гостиной вышел Андрей. Он держал в руке мою фарфоровую статуэтку, которую я привезла из Праги. Подарок самой себе на тридцатилетие.

— Красивая вещь, — сказал он. — Продать можно.

— Положи на место, — сказала я.

— А то что? — он усмехнулся.

— А то я сейчас звоню в полицию и говорю, что ты пытаешься украсть моё имущество на сумму более десяти тысяч рублей. Это уже не самоуправство, а кража. Статья сто пятьдесят восьмая. До пяти лет.

Андрей замер. Посмотрел на статуэтку, потом на меня. Положил её обратно на полку.

— Ты сумасшедшая, — сказал он.

— Возможно, — согласилась я. — Но это не меняет того факта, что вы в моём доме без спроса. У вас два часа. Через два часа я приеду с полицией и понятыми. Если вы не уйдёте, я подам заявление о самоуправстве и незаконном вселении.

Я развернулась и вышла. Тётя Галя пошла за мной. На крыльце я остановилась, посмотрела на сломанную калитку, на коробки с чужим барахлом. Сжала кулаки и сказала себе: это ненадолго.

Мы уехали с тётей Галей в город. Я заселилась в гостиницу, самую дешёвую, с ободранными обоями и запахом табака. Спать не хотелось. Я сидела на скрипучем стуле и смотрела на телефон.

В одиннадцать вечера мне позвонил Коля. Я не взяла. Он написал смс: «Мама говорит, ты нас теперь в тюрьму посадишь. Ира, не надо. Они же мои родные».

Я ответила: «А кто твои родные? Те люди, которые украли мой дом? Или я? Подумай над этим. Завтра в девять утра я подаю иск. Если к тому времени Лена и её вещи не исчезнут, я не отзову заявление».

Он не ответил.

В полночь мне позвонила свекровь. Я взяла трубку. Включила диктофон.

— Ира, доченька, — голос у неё был приторно-сладкий. — Давай договоримся. Не надо суда. Мы уедем. Просто дай нам неделю. Лена найдёт квартиру, и мы съедем.

— У вас было два часа, — сказала я. — Вы не уехали. Завтра будет суд.

— Ты что, не понимаешь? — голос свекрови изменился, стал злым. — Если ты пойдёшь в суд, я скажу, что ты пьёшь. Что ты неадекватная. Что ты угрожала убить Лену и ребёнка. У меня есть свидетели. Тот мужчина с качком, который вчера приходил, он всё видел. Он подтвердит.

— Как его фамилия? — спросила я. — Гражданин Зайцев? Тот, который пытался вскрыть дверь отмычкой? С отмычками, которые полиция не нашла, потому что вы их спрятали? Вы уверены, что он хороший свидетель?

Свекровь замолчала.

— Я всё записываю, Галина Петровна, — сказала я. — И ваши угрозы, и попытку подкупа. Завтра в суде мы это обсудим.

Я нажала отбой.

В час ночи раздался стук в дверь гостиницы. Я испугалась, подумала, что они меня нашли. Но это была девушка-администратор. Она принесла мне чай и печенье. Сказала, что я выгляжу очень уставшей и что всё будет хорошо. Я поблагодарила. Села пить чай и смотрела в окно на ночной город.

Завтра будет суд. Завтра начнётся настоящая битва.

Я легла спать в два часа ночи. В семь утра меня разбудил звонок от Веры Сергеевны.

— Ирина, я подала иск о выселении. Заседание завтра в десять утра. Ты готова?

— Готова, — сказала я.

— Тогда слушай меня внимательно. Завтра ты должна быть спокойной. Никаких криков, никаких слёз. Ты — собственник. Ты — жертва незаконного захвата. Они — наглые захватчики. Судьи не любят таких. Но они любят детей. Лена беременна. Это её главный козырь.

— И что мне делать?

— Показать, что она угрожала тебе. Что она бросала чашку. Что они сломали замок. Что у них нет ключа от тебя. Что Коля не имел права давать доверенность. Мы выиграем. Но нужно время.

— Сколько времени?

— Месяц. Два. Зависит от судьи.

Я закрыла глаза. Два месяца. Два месяца они могут жить в моём доме. Есть мою еду. Спать в моей постели. Ломать мои вещи.

— Два месяца, — повторила я. — А если они за это время уничтожат дом?

— Зафиксируем. Вызовем эксперта. Подадим на компенсацию. Не паникуй, Ирина. Ты сильная.

Я положила трубку. Встала, умылась ледяной водой, оделась. Поехала в суд. Одна. Без мужа. Без поддержки.

Когда я зашла в зал заседаний, свекровь уже сидела на скамье для ответчиков. Рядом с ней Лена и Андрей. Коли не было. Свекровь посмотрела на меня, улыбнулась. У неё был вид победительницы.

— Здравствуй, Ирочка, — сказала она громко, чтобы слышала судья. — Как здоровье? Не пьёшь ещё?

Я не ответила. Села на своё место. Достала папку с документами. Диктофон. Тетрадь с записями.

Судья вошла ровно в десять. Женщина лет пятидесяти, строгая, в чёрной мантии. Посмотрела на нас, вздохнула.

— Слушается дело по иску Волошиной Ирины Андреевны к Волошиной Елене Петровне, Волошиной Галине Петровне и Волошину Николаю Петровичу о выселении и признании доверенности недействительной.

Свекровь подняла руку.

— Ваша честь, можно?

— Слушаю.

— Эта женщина, — свекровь показала на меня пальцем, — алкоголичка. Она неадекватна. Она угрожала моей дочери. У нас есть свидетели. Просим назначить психиатрическую экспертизу.

Я сжала ручку. Но не сказала ни слова.

Судья посмотрела на меня.

— Гражданка Волошина, что вы скажете?

Я встала. Медленно, спокойно.

— Ваша честь, я готова пройти любую экспертизу. Но сначала я хочу приобщить к делу аудиозапись, на которой Галина Петровна Волошина угрожает мне ложными показаниями и клеветой. Статья сто двадцать восьмая Уголовного кодекса. А также видеозапись, на которой Елена Петровна Волошина бросает в меня чашку и оказывает физическое воздействие.

Свекровь побледнела. Лена вцепилась в мать.

— Это провокация! — закричала Лена.

— Тишина в зале! — стукнула судья молотком. — Гражданка Волошина Елена, если вы не успокоитесь, я удалю вас из зала.

Лена замолчала, но глаза у неё были бешеные.

Судья взяла мои документы, начала читать. Долго, внимательно. Потом отложила.

— Дело принимается к производству. Предварительное заседание назначено на пятницу. Гражданка Волошина Ирина, вы можете идти. Ответчики, останьтесь.

Я вышла из зала. На улице было солнечно. Я села в машину, положила голову на руль и заплакала. Впервые за всё время. Не от слабости. От злости. Они посмели назвать меня алкоголичкой. Они посмели потребовать экспертизу. Они спали в моём доме. Пили мой кофе. Ломали мои замки. Но я знала одно: у меня есть закон. И у меня есть губозакаточная машинка. Я подарю её Лене. Но сначала я выиграю этот суд.

Предварительное судебное заседание назначили на пятницу, десять утра. До пятницы оставалось пять дней. Пять дней, которые я провела в гостинице, потому что в свой дом вернуться не могла. Лена и Андрей жили там. Они спали в моей кровати, ели из моих тарелок, смотрели мой телевизор. Я знала это, потому что тётя Галя звонила каждый вечер и рассказывала.

— Ирочка, они там гуляют, — шептала она в трубку. — Вчера музыка была до двух ночи. Сегодня мужиков привели, человек пять. На крыльце пили, окурки в твои цветы бросали.

Я слушала и молчала. Что я могла сделать? Полиция приезжала, но говорила, что без решения суда выселить их нельзя. А суд — это недели, месяцы.

Вера Сергеевна присылала мне документы для подписи каждый день. Я подписывала их в гостиничном номере, фотографировала и отправляла обратно. Мы готовили иск о выселении, иск о признании доверенности недействительной, иск о компенсации морального вреда. Три иска. Три папки с бумагами.

В среду вечером мне позвонил Коля. Я не брала трубку несколько минут. Телефон вибрировал на тумбочке, экран загорался его именем. Я смотрела на него и не могла заставить себя ответить. Потом подумала: а почему нет? Я не боюсь его. Я не боюсь никого.

— Слушаю, — сказала я.

— Ир, — его голос был тихий, какой-то сдавленный. — Ты как?

— В гостинице, Коля. Потому что твоя сестра и твоя мать выгнали меня из моего собственного дома. Как ты думаешь, как я?

— Мама говорит, что ты сама уехала.

— Мама врёт. Ты знаешь, что она врёт.

Он замолчал. Я слышала его дыхание. Тяжёлое, прерывистое.

— Я хочу вернуться, — сказал он вдруг.

— Куда?

— Домой. К тебе.

Я не ответила сразу. Взяла паузу. Посмотрела в окно на вечерний город.

— Коля, ты ушёл к матери. Ты подписал доверенность, не читая. Ты дал Лене ключи от моего дома. Ты позволил им назвать меня алкоголичкой в суде. И теперь ты хочешь вернуться, как будто ничего не было?

— Я ошибся.

— Ты не ошибся, Коля. Ты сделал выбор. Ты выбрал их.

— Я люблю тебя.

— Любишь? — я усмехнулась. — Если любишь, то завтра в девять утра приезжай к нотариусу и подпиши брачный договор. Тот, который мы обсуждали два месяца назад. Тот, от которого ты тогда отказался.

Коля молчал. Я знала, о чём он думает. Два месяца назад я застала его за перепиской с какой-то девушкой из соцсетей. Он клялся, что ничего не было, что это просто флирт. Я тогда сказала: или брачный договор, или развод. Он выбрал брачный договор, но подписывать тянул. Говорил, что это недоверие, что это унизительно. Я поверила его слезам и отложила договор. Теперь я не отложу.

— Какой договор? — спросил он тихо.

— Тот, по которому всё моё имущество остаётся моим. Дом, машина, счета. А твоё — твоим. Долги тоже раздельные. Если мы разведёмся, ты не получишь ничего. Если ты согласен, завтра в девять у нотариуса на Советской, тридцать семь.

— А если не согласен?

— Тогда мы увидимся в суде. Я подам на развод. И заодно на компенсацию ущерба за доверенность, которую ты подписал без моего согласия. Коля, твоя мать использовала тебя. Ты это понимаешь?

— Она хотела как лучше.

— Для кого лучше? Для Лены? Для себя? Но не для нас. Не для тебя.

Он всхлипнул. Мне стало его жаль на одну секунду. Только на одну. Потом я вспомнила его лицо за обеденным столом, когда свекровь требовала отдать дом. Он смотрел в телефон. Он молчал. Он не сказал ни слова в мою защиту.

— Завтра в девять, — повторила я. — Если опоздаешь, я уйду. И больше этого разговора не будет.

Я повесила трубку.

В четверг утром я приехала к нотариусу за час до назначенного времени. Звали её Лидия Михайловна, женщина лет шестидесяти, с идеальной причёской и золотыми очками на цепочке. Она оформляла документы для моей мамы ещё при жизни. Я доверяла ей.

— Ирочка, — сказала она, когда я вошла. — Ты выглядишь уставшей.

— Есть немного, Лидия Михайловна. Я тут договор принесла. Посмотрите, пожалуйста.

Я протянула ей папку. Она надела очки, взяла документы, начала читать. Медленно, строчка за строчкой. Я сидела напротив, смотрела на её руки, на длинные пальцы, которые перелистывали страницы.

— Всё правильно, — сказала она наконец. — Договор составлен грамотно. Никаких нарушений. Ты уверена, что хочешь его подписать?

— Уверена.

— А Николай? Он согласен?

— Сейчас узнаем.

Лидия Михайловна посмотрела на часы. Было без пяти девять.

В девять ровно дверь открылась. Вошёл Коля. Он выглядел ужасно. Немытые волосы, красные глаза, мятая рубашка, от которой пахло потом и дешёвым табаком. Он не брился как минимум три дня. Я почти не узнала его.

— Ир, — сказал он, остановившись в дверях. — Можно с тобой поговорить? Наедине?

— Лидия Михайловна, — сказала я, не глядя на него. — Вы не могли бы нас оставить на пять минут?

Нотариус кивнула, встала и вышла в соседнюю комнату. Мы остались вдвоём. Коля стоял у двери, я сидела на стуле. Между нами был стол.

— Садись, — сказала я.

Он сел напротив. Сложил руки на столе, как ученик перед учителем.

— Я подумал, — начал он. — Я всю ночь не спал.

— И к чему ты пришёл?

— Я не могу подписать этот договор, Ир. Это будет означать, что я тебе не доверяю. И что я не верю в наше будущее.

— Коля, ты уже показал, что не доверяешь мне, когда подписал доверенность для матери. Ты уже показал, что не веришь в наше будущее, когда ушёл из дома. Договор — это не про недоверие. Это про защиту. Мою защиту.

— От кого?

— От твоей семьи.

Он опустил голову. Я видела, как дрожат его плечи.

— Мама сказала, что если я подпишу, она лишит меня наследства.

— Коля, у твоей матери нет наследства. Двушка в хрущёвке, которая разваливается. И долги за коммуналку за три года. Ты это знаешь. Я знаю. Даже Лена знает. Твоя мать не может тебя лишить того, чего у неё нет.

— Она обещала, что квартира достанется мне.

— Ты хочешь двушку в хрущёвке? Серьёзно? Ты променяешь дом за семнадцать миллионов на квартиру, где течёт крыша и не работает лифт? Ради этого ты готов потерять меня?

Коля поднял голову. В его глазах стояли слёзы.

— Ир, я не хочу тебя терять. Я тебя люблю. Но я не могу предать маму.

— Ты уже предал меня. Ты сделал это, когда подписал ту бумагу. Теперь ты выбираешь: либо ты со мной, либо ты с ними. Третьего не дано.

Он заплакал. Взрослый мужик, тридцать пять лет, сидел и плакал как ребёнок. Я не двинулась с места. Не подошла, не обняла. Потому что я знала: если я сейчас его пожалею, он снова выберет мать. Он всегда так делает. Сначала плачет, потом я его прощаю, потом он идёт к маме и делает так, как она сказала. Этот круг нужно было разорвать.

— У тебя пять минут, Коля, — сказала я. — Лидия Михайловна скоро вернётся. Ты либо подписываешь договор, либо уходишь. И мы встречаемся в суде.

Он вытер глаза рукавом. Посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты стала жестокая, Ир.

— Я стала умная, Коля. Есть разница.

Он встал. Подошёл к окну, постоял спиной ко мне. Я смотрела на его сгорбленную спину, на его руки, которые дрожали. И думала: неужели он не понимает, что я делаю это не для себя? Я делаю это для нас. Если мы останемся вместе, но без границ, свекровь будет лезть в нашу жизнь всегда. Она будет решать, где нам жить, как воспитывать детей, на что тратить деньги. Брачный договор — это не развод. Это стена. Стена, за которую она не сможет пролезть.

— Хорошо, — сказал Коля, не оборачиваясь. — Я подпишу.

— Ты уверен?

— Нет. Но я хочу быть с тобой.

Он повернулся. Лицо у него было мокрое от слёз, но глаза стали твёрже.

Я позвала Лидию Михайловну. Она вернулась, села на своё место, поправила очки.

— Николай Петрович, вы ознакомились с условиями брачного договора?

— Да, — сказал он тихо.

— Вы понимаете, что согласно этому договору всё имущество, приобретённое Ириной Андреевной до брака и после брака за счёт её личных средств, принадлежит ей. Имущество, приобретённое вами, принадлежит вам. Совместное имущество не наживается, если иное не оформлено отдельным соглашением. Вы согласны с этими условиями?

— Согласен.

— Вы подписываете договор добровольно, без принуждения?

— Добровольно.

— Тогда распишитесь здесь и здесь.

Коля взял ручку. Рука у него тряслась, но он поставил подпись. Потом расписался ещё раз. Потом я взяла ручку и подписала договор со своей стороны.

Лидия Михайловна поставила печать, заверила подписи, вручила нам по экземпляру.

— Поздравляю, — сказала она. — Договор вступил в силу с момента подписания.

Я убрала свой экземпляр в сумку. Коля стоял, глядя в одну точку.

— Ир, — сказал он. — Я могу вернуться домой?

— Домой — да, — сказала я. — Но сначала мы решаем вопрос с твоей сестрой.

— То есть?

— Ты едешь к Лене и говоришь, чтобы она выметалась. Добровольно. Сегодня. Если она не уйдёт, завтра в суде я подам все три иска. И тогда она вылетит с приставами. И у неё будет судимость.

— Ты не можешь так с ней. Она беременная.

— Я могу, Коля. И сделаю. Потому что это мой дом. И я устала спать в гостинице, пока твоя сестра дышит моим воздухом.

Он вздохнул. Достал телефон, набрал номер.

— Лен, слушай, — сказал он в трубку. — Ты должна съехать. Сегодня. Ира подала в суд. Если ты не уйдёшь, будут приставы.

Я не слышала, что ответила Лена. Но по лицу Коли поняла, что ничего хорошего.

— Мама там? — спросил он. — Дай ей трубку.

Пауза. Потом Коля заговорил громче.

— Мам, хватит. Ты не права. Дом не наш. Дом Ирин. Я подписал брачный договор. Теперь даже я не имею права на этот дом. Лена должна уйти. Пожалуйста, не доводи до суда.

Он слушал. С каждой секундой его лицо становилось всё более напряжённым.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Понял. Пока.

Он нажал отбой и убрал телефон в карман.

— Мать сказала, что мы враги теперь, — произнёс он глухо. — Что я предатель. Что она напишет заявление, что я выгоняю беременную сестру на улицу.

— И что ты ответил?

— Ничего. Она бросила трубку.

Я встала. Подошла к нему, взяла за руку.

— Коль, я знаю, тебе тяжело. Но это необходимо. Твоя мать не успокоится, пока не отнимет у меня дом. А я не отдам.

— Я понимаю, — сказал он. — Теперь понимаю.

Мы вышли от нотариуса. На улице было солнечно. Я предложила поехать в гостиницу, собрать мои вещи и вернуться в дом. Коля согласился.

По дороге он молчал. Я молчала тоже. В машине играло радио, какая-то грустная песня про любовь. Я выключила.

В гостинице я собрала сумку за десять минут. Два платья, джинсы, папки с документами, диктофон, зарядки. Коля ждал внизу, сидел на скамейке у входа и курил. Он бросил курить пять лет назад. Значит, нервы на пределе.

Мы поехали в Сосновый. Когда машина свернула на Дачную улицу, я увидела свой дом издалека. Он стоял как ни в чём не бывало. Но двор был завален мусором. Пустые бутылки, окурки, какие-то пакеты. Калитка всё ещё была сломана, висела на одной петле.

Коля заглушил мотор. Мы вышли. Я шла впереди, он сзади. Когда мы подошли к крыльцу, дверь открылась. На пороге стояла свекровь. Она была в моём халате. В моём. Шёлковом, персиковом, который я привезла из Турции. Он был ей мал, пуговицы на груди расходились.

— О, явились, — сказала она, скрестив руки на груди. — Какие люди. Предатель и его баба.

— Галина Петровна, — сказала я спокойно. — Вы в моём халате. Снимите, пожалуйста.

— Это теперь мой халат, — усмехнулась она. — И дом теперь наш. Ты опоздала, Ирочка.

— Не ваш, — сказал Коля. — Мам, хватит. Мы приехали, чтобы вы съехали.

— Ты мне указывать будешь? — свекровь сошла с крыльца и подошла к сыну вплотную. — Я тебя родила, я тебя вырастила. А эта стерва тебя охомутала. Ты забыл, кто ты есть?

— Я муж Ирины, мам. И я хочу жить с женой. В своём доме.

— В её доме, — свекровь ткнула пальцем в меня. — Она тебя никогда не считала за равного. Ты для неё приживалка. Понял?

— Понял, — сказал Коля. — Но я остаюсь с ней.

Свекровь посмотрела на сына долгим взглядом. Я видела, как в её глазах гаснет надежда. Она думала, что Коля сломается. Она думала, что он выберет её. Но он выбрал меня. Впервые за пятнадцать лет.

— Ну и проваливай, — сказала свекровь тихо. — Оба проваливайте. Лена, Андрей, выходите.

Из дома вышли Лена и Андрей. Лена держалась за живот, хотя живот у неё был совсем маленький, она его выпячивала специально. Андрей нёс в руках мою фарфоровую статуэтку. Ту самую, из Праги.

— Положи, — сказал Коля.

— Чего? — Андрей усмехнулся.

— Положи статуэтку на место. Это не твоё.

— А чьё? — Андрей посмотрел на меня. — Тёти Иры? Она богатая, не обеднеет.

— Положи, я сказал, — Коля сделал шаг вперёд. В его голосе появились жёсткие нотки, каких я раньше не слышала.

Андрей помедлил, потом поставил статуэтку на крыльцо.

— Дерьмо, а не статуэтка, — сказал он. — Тоже мне, ценность.

— А теперь уходите, — сказала я. — Все. Добровольно. Пока я не вызвала полицию.

— Мы уйдём, — сказала свекровь. — Но ты запомнишь этот день, Ира. Ты разрушила семью.

— Я не разрушала, — сказала я. — Я защищала своё.

Они ушли. Свекровь впереди, Лена за ней, Андрей замыкающим. Они прошли через двор, вышли на улицу, сели в серебристую «Ладу». Свекровь за руль не села, села на пассажирское сиденье. Андрей завёл мотор.

Я стояла на крыльце и смотрела, как они уезжают. Коля стоял рядом.

— Всё, — сказал он. — Уехали.

— Ненадолго, — ответила я. — Они вернутся. Суд ещё не закончен.

— Но теперь мы вместе.

Я посмотрела на него. Он был бледный, глаза красные, руки дрожат. Но он здесь. Он выбрал меня.

— Зайди в дом, — сказала я. — Посмотрим, что они оставили.

Мы вошли. Внутри был хаос. Мебель сдвинута, вещи разбросаны, на кухне гора грязной посуды. В спальне моя кровать была смята, на подушках остались следы чужой помады. В моём шкафу висели чужие платья. Дешёвые, синтетические, с вытянутыми рукавами. Я сняла их все и выбросила в мешок. Коля молча помогал.

В кабинете мы нашли пустые бутылки из-под водки. Три штуки. И окурки в моём любимом горшке с фикусом. Фикус засох.

— Они убили фикус, — сказала я тихо. — Ему было десять лет.

— Купим новый, — сказал Коля.

— Не купим. Это был мамин фикус. Она посадила его, когда я родилась.

Коля опустил голову.

Мы убирались до вечера. Вымыли полы, выкинули чужую посуду, проветрили комнаты. К вечеру дом снова стал моим. Но осадок остался. Я знала, что свекровь не успокоится. Лена не успокоится. Суд впереди. И эта дурацкая доверенность, которую Коля подписал, всё ещё существует.

Я села на кухне, на то самое место, где неделю назад свекровь требовала отдать дом. Коля сел напротив.

— Ир, — сказал он. — Я хочу попросить у тебя прощения. За всё.

— Прощения недостаточно, Коля. Ты должен доказать, что ты со мной.

— Как?

— Завтра в суде ты скажешь правду. Всю правду. Что твоя мать заставила тебя подписать доверенность. Что ты не читал её. Что дом не твой. Что я никогда не соглашалась пускать Лену.

— Скажу.

— И ты подпишешь все бумаги, которые я попрошу.

— Подпишу.

Я посмотрела на него. В его глазах не было лжи. Была усталость и, кажется, настоящее раскаяние.

— Тогда оставайся, — сказала я. — Но если ты ещё раз выберешь не меня, Коля, я подам на развод. И брачный договор не даст тебе ничего. Ни дома, ни машины, ни денег. Ты уйдёшь с тем, с чем пришёл. С пустыми руками.

— Я знаю, — сказал он. — Я не хочу тебя терять.

Он протянул руку через стол. Я взяла её. Ладонь у него была горячая и влажная.

В эту ночь мы спали в одной кровати, но не касались друг друга. Я лежала на своей половине, он на своей. Между нами лежала пропасть, которую не заполнить одной ночью. Но мы оба знали: завтра важный день. Завтра суд.

Утром я встала в шесть. Приготовила завтрак. Коля спустился в семь, уже одетый, в чистой рубашке, при галстуке. Он побрился и привёл волосы в порядок. Он выглядел как в день нашей свадьбы.

— Волнуешься? — спросила я.

— Очень, — сказал он. — Но я готов.

В девять мы были у здания суда. Вера Сергеевна уже ждала нас у входа. Она посмотрела на Колю, кивнула.

— Николай Петрович, — сказала она. — Вы будете давать показания?

— Буду.

— Помните: только правду. И никакой жалости к матери. Она не пожалеет вас.

— Я знаю.

Мы вошли в зал заседаний. Свекровь уже сидела на скамье для ответчиков. Лена рядом с ней. Андрея не было. Вместо него сидел какой-то незнакомый мужчина в дешёвом костюме — видимо, адвокат, которого они наняли. Свекровь увидела Колю. Её лицо исказилось.

— Предатель, — прошипела она громко. — Родную мать продал.

Коля не ответил. Сел на скамью для истцов, рядом со мной.

Судья вошла ровно в десять. Та же женщина, что и в прошлый раз.

— Слушается дело по иску Волошиной Ирины Андреевны к Волошиной Елене Петровне, Волошиной Галине Петровне и Волошину Николаю Петровичу о выселении и признании доверенности недействительной. Стороны готовы?

— Готовы, — сказала Вера Сергеевна.

— Готовы, — буркнул адвокат свекрови.

— Тогда начинаем. Слово предоставляется истцу.

Вера Сергеевна встала. Она говорила спокойно, чётко, как по писаному. Она рассказала, что дом принадлежит мне на праве личной собственности, что Коля не имел права выдавать доверенность, что Лена вселилась незаконно, сломав замок. Она приложила к делу мои фотографии, видеозаписи, аудиозаписи.

Потом слово дали адвокату свекрови.

— Ваша честь, — начал он. — Мои доверительницы действовали в соответствии с доверенностью, выданной законным мужем истца. На момент вселения они полагали, что действуют законно. Кроме того, Елена Волошина находится в состоянии беременности, выселение может навредить её здоровью и здоровью будущего ребёнка.

— Доверенность выдана на имущество, не принадлежащее Николаю Волошину, — ответила Вера Сергеевна. — Это ничтожная сделка. Истец не давала согласия на вселение.

— Мы вызываем свидетеля, — сказал адвокат свекрови. — Гражданина Зайцева.

Зайцев — тот самый мужчина с бреющимся затылком, который пытался вскрыть дверь отмычкой, — поднялся со скамьи свидетелей. Я и не заметила, когда он вошёл.

— Гражданин Зайцев, — спросила судья. — Что вы видели?

— Я видел, как Ирина Волошина сама открыла дверь и пустила Лену, — сказал он, глядя в пол. — Она сказала: заходи, поживи. Потом передумала и вызвала полицию.

— Это ложь, — сказала я. — Ваша честь, у меня есть видеозапись, на которой видно, как гражданин Зайцев пытается вскрыть дверь отмычкой. Он не мог этого не помнить.

Я достала телефон, показала запись. Судья посмотрела, нажала на паузу, потом снова на воспроизведение.

— Гражданин Зайцев, — сказала она ледяным тоном. — Вы подтверждаете, что на этой записи вы?

Зайцев побледнел.

— Я… я не помню.

— За лжесвидетельство предусмотрена уголовная ответственность, — напомнила судья. — Статья триста седьмая.

Зайцев сглотнул.

— Я ошибся, — сказал он быстро. — Я ничего не видел. Я вообще не был там. Это меня перепутали.

— Вы свободны, — сказала судья.

Зайцев выбежал из зала.

Свекровь вцепилась в подлокотники скамьи. Лена заплакала.

— Ваша честь, — сказала Вера Сергеевна. — Просим приобщить к делу брачный договор, подписанный супругами Волошиными вчера. Согласно этому договору, дом признаётся личной собственностью Ирины Волошиной без права раздела. Доверенность, выданная Николаем Волошиным, не имеет юридической силы, поскольку он не является собственником.

Судья взяла договор, прочитала.

— У ответчиков есть возражения? — спросила она.

Адвокат свекрови открыл рот, закрыл, потом сказал:

— Нет, ваша честь. Возражений нет.

— Тогда суд постановляет: признать доверенность, выданную Волошиным Николаем Петровичем на имя Волошиной Галины Петровны и Волошиной Елены Петровны, недействительной. Выселить Волошину Елену Петровну и иных лиц из жилого помещения по адресу посёлок Сосновый, улица Дачная, дом семь, в течение трёх дней. Решение может быть обжаловано в течение месяца.

Свекровь вскочила.

— Мы будем жаловаться! Мы пойдём выше! Это незаконно!

— Ваше право, — сказала судья. — Заседание закрыто.

Она ударила молотком.

Я выдохнула. Вера Сергеевна улыбнулась. Коля взял меня за руку. Его рука была холодная, но он сжимал мои пальцы так сильно, что было больно.

Свекровь выбежала из зала, толкнув меня плечом. Лена поплелась за ней, вытирая слёзы.

— Ещё встретимся, — прошипела свекровь на прощание.

— Обязательно, — сказала я. — В следующий раз я подарю Лене губозакаточную машинку лично в руки. Приходите на день рождения.

Она не ответила. Ушла.

Коля обнял меня. Я не отстранилась, но и не ответила на объятие. Я просто стояла и чувствовала, как уходит напряжение. Суд выигран. Дом мой. Лена выселена.

Но я знала, что это не конец. Свекровь обещала жаловаться. Она не успокоится. Она будет мстить. Она найдёт новый способ.

Я посмотрела на Колю. Он смотрел на меня.

— Ты как? — спросил он.

— Жива, — сказала я. — Жива и при деньгах. Поехали домой.

Мы вышли из суда. На улице светило солнце. Я села в машину, завела мотор. Коля сел рядом.

— Ир, — сказал он. — А что ты всё-таки подаришь Лене? Ту самую машинку?

— Обязательно, — сказала я, выезжая на дорогу. — Я уже заказала её в интернете. Советскую, ручную, с ржавчиной. Красиво упакую. На день рождения вручу.

— Ты жестокая, — повторил он свою любимую фразу.

— Я справедливая, Коля. Это разные вещи.

Мы ехали домой. Впереди была ещё апелляция, ещё угрозы, ещё слёзы. Но сейчас, в эту минуту, я была свободна. И дом был мой. А губозакаточная машинка уже ехала ко мне в посылке.

После суда прошёл месяц. Я не расслаблялась ни на один день. Вера Сергеевна предупредила: свекровь может подать апелляцию. И она подала. Через десять дней после решения суда мне пришло уведомление. Галина Петровна Волошина обжаловала решение в областном суде.

Я не испугалась. У меня были документы, были записи, был брачный договор. И Коля был на моей стороне. Теперь окончательно.

Он изменился после суда. Не сразу, не в один день. Первую неделю он ходил мрачный, почти не разговаривал. Я видела, как он смотрит на телефон, как ждёт звонка от матери. Мать не звонила. Она заблокировала его номер. Сказала через Лену, что у неё больше нет сына.

Коля плакал по ночам. Я слышала. Я лежала рядом и не знала, что делать. Обнять? Сказать что-то тёплое? Я не могла. Слишком свежа была боль от его предательства. Но я молчала и не уходила. Это было всё, что я могла дать ему тогда.

На второй неделе он сам пришёл ко мне на кухню, сел напротив и сказал:

— Ир, я хочу пойти к психологу.

— Иди, — сказала я.

— Ты не против?

— Коля, я хочу, чтобы тебе было лучше. Даже если мы не будем вместе. Даже если ты уйдёшь. Иди к психологу. Это не стыдно.

Он пошёл. Раз в неделю, по вторникам. Возвращался спокойнее, но грустным. Я не спрашивала, о чём они говорят. Это его жизнь.

На третьей неделе областной суд отказал свекрови в апелляции. Решение мирового судьи оставлено в силе. Доверенность недействительна. Лена выселена законно. Свекровь должна оплатить судебные издержки — пять тысяч рублей. Смешные деньги, но для неё ощутимые.

Я не праздновала. Просто выдохнула и заказала себе новое платье. Не для победы. Просто потому, что лето, а у меня не было красивого платья.

Лена родила. Мальчика, три двести, здоровый. Свекровь выложила фото в соцсетях с подписью: «Бог дал мне внука, чтобы я не сходила с ума от горя, которое причинила мне невестка-вымогательница». Комментарии были разные. Кто-то поддерживал, кто-то писал, что свекровь сама виновата. Я не вступала в дискуссии. Мне было всё равно.

В середине июня мне позвонила Лена. Я удивилась. Мы не общались после суда. Я даже номер её удалила, но он высветился — видимо, остался в памяти телефона.

— Алло, — сказала я осторожно.

— Ир, привет, — голос у Лены был нежный, почти ласковый. — Как ты?

— Нормально. А ты?

— Ой, я устала. Ребёнок не спит по ночам. Андрей помогает, но мало. Мама тоже, но ей тяжело. Мы снимаем комнату в коммуналке. Представляешь? Комнату.

— Сочувствую.

— Ир, слушай, — голос Лены стал ещё слаще. — У меня день рождения через две недели. Двадцать седьмое июня. Двадцать семь лет. Я хочу, чтобы ты пришла.

Я чуть не поперхнулась чаем.

— Ты хочешь, чтобы я пришла на твой день рождения? После всего?

— Ну да, — Лена говорила так, будто ничего не случилось. — Ты же моя родственница. Коля придёт? Я ему звонила, он сказал, что подумает. Но если ты придёшь, он точно придёт. Ир, давай забудем всё. Ну была ссора, ну бывает. Мы же семья.

— Лена, ты вселилась в мой дом без спроса. Ты сломала замок. Ты назвала меня алкоголичкой в суде. Ты бросила в меня чашку. Твоя мать угрожала мне ложными показаниями. И ты предлагаешь забыть?

— Ну ты же выиграла, — Лена вздохнула. — Чего тебе ещё надо? Дом твой. Мы ушли. Мама злая, но она отойдёт. Приходи, пожалуйста. Я хочу, чтобы в этот день все были вместе.

Я молчала. Думала.

— Ир, — Лена всхлипнула. — У меня ничего нет. Комната воняет кошками. Ребёнок орёт. Андрей бухает. Мама старенькая. Я хочу просто один день, чтобы было как у людей. Ты придёшь? Пожалуйста.

Я закрыла глаза. В моей голове боролись два чувства. Первое — злость. Холодная, правильная злость на этих людей, которые чуть не отняли у меня дом. Второе — что-то другое. Жалость? Нет. Скорее усталость от войны.

— Я подумаю, — сказала я. — И скажу Коле.

— Спасибо, Ир. Ты добрая. Я всегда знала, что ты добрая.

Она повесила трубку.

Я сидела на кухне, смотрела в окно. На улице цвели пионы, которые я посадила три года назад. Красные, огромные, пахли мёдом. Я думала: вот эти цветы я посадила. И они мои. Никто не выкопает их, не унесёт, не потребует подарить.

Вечером я рассказала Коле.

— Лена звала на день рождения, — сказала я.

Он уставился на меня.

— И ты согласилась?

— Я сказала, что подумаю.

— Ир, они же нас ненавидят. Мама не разговаривает со мной уже месяц. Лена назвала тебя вымогательницей в соцсетях. Зачем тебе туда?

— Не знаю, — честно сказала я. — Может быть, чтобы поставить точку.

Коля замолчал. Потом спросил:

— А если мы пойдём? Что ты им скажешь?

— Я им ничего не скажу. Я подарю подарок. И уйду.

— Какой подарок?

Я улыбнулась.

— Помнишь, я обещала? Губозакаточную машинку.

Коля сначала не понял. Потом до него дошло. Он усмехнулся, потом засмеялся. Впервые за месяц.

— Ты реально подаришь ей губозакаточную машинку?

— Я заказала её месяц назад, — сказала я. — Советскую, ручную, марки «Катюша». С ржавчиной, но рабочую. Нашла на «Авито» за четыреста рублей. Забрала, отчистила, покрасила в розовый цвет. Красиво упаковала.

— Ты ненормальная, — сказал Коля, но улыбался.

— Нормальная. Просто у меня чувство юмора.

Мы решили идти. Я сказала Лене, что будем. Она обрадовалась, прислала адрес. Коммуналка на окраине города, улица Заводская, дом пять, квартира двенадцать.

В день рождения Лены, двадцать седьмого июня, мы с Колей оделись по-простому. Я в летнем платье в цветочек, он в рубашке поло. Подарок я упаковала в подарочную бумагу с бантом. Коробка была небольшая, но тяжёлая. Машинка была чугунная, почти два килограмма.

— Может, не надо? — спросил Коля в машине, когда мы подъезжали. — Ну обидится она.

— Она уже обиделась, когда я не отдала ей дом. Хуже не будет.

— А если мама устроит скандал?

— Значит, устроит. Мы уйдём. Мы не обязаны терпеть.

Мы поднялись на третий этаж старой пятиэтажки. В подъезде пахло кислой капустой и кошками. Дверь в квартиру двенадцать была приоткрыта. Мы постучали.

Открыла свекровь. Увидев нас, она побледнела. Потом покраснела. Потом взяла себя в руки и сказала ледяным тоном:

— Заходите. Раз пришли.

Мы зашли. Квартира была маленькая, тёмная, с низкими потолками. Коридор заставлен обувью и велосипедами соседей. В конце коридора дверь в комнату Лены. Мы прошли туда.

Комната была метров пятнадцать. В углу кроватка с младенцем, на диване сидела Лена в нарядном платье, но с уставшим лицом. Андрей сидел за столом и уже был навеселе, хотя было только три часа дня. На столе стояла закуска: нарезанная колбаса, солёные огурцы, варёная картошка, бутылка дешёвого шампанского и пластиковые стаканчики.

— О, пришли! — Лена захлопала в ладоши. — Садитесь, садитесь. Ир, ты такая красивая. Коля, проходи.

Мы сели. Свекровь села напротив, сложила руки на груди и смотрела на меня волком. Андрей налил шампанского в пластиковые стаканчики.

— Ну, за именинницу! — сказал он и выпил залпом.

Я пригубила. Шампанское было тёплое и сладкое, как компот.

Лена распаковывала подарки. Соседка по коммуналке подарила носки. Свекровь — конверт с деньгами, тысячу рублей. Андрей — духи, которые пахли ацетоном.

— А это от нас, — сказала я, протягивая коробку.

Лена взяла её, потрясла. Коробка загремела.

— Тяжёлое, — сказала она. — Что там? Посуда?

— Открывай, — сказала я.

Лена разорвала упаковочную бумагу, открыла коробку. Внутри, обёрнутая в газету, лежала розовая губозакаточная машинка. Старая, чугунная, с блестящей новой краской и родной табличкой «Катюша. Сделано в СССР».

Лена вытащила её. Посмотрела на меня. Потом на машинку. Потом снова на меня.

— Это… это губозакаточная машинка? — спросила она голосом, в котором не было никаких эмоций.

— Да, — сказала я. — Ручная. Очень удобная. Я сама такой пользуюсь. Огурцы и помидоры закатывает отлично. Ты же говорила, что хочешь делать заготовки на зиму. Вот, теперь есть чем.

Лена положила машинку на стол. Её руки дрожали.

— Ты издеваешься? — спросила она тихо.

— Нисколько. Это очень полезный подарок. В хозяйстве пригодится.

Свекровь вскочила.

— Ты что, стерва, принесла? — закричала она. — Мы тебя позвали по-человечески, а ты со своим хламом?

— Это не хлам, — спокойно сказала я. — Это символ.

— Какой символ? — спросил Андрей, который уже не понимал, что происходит.

— Символ того, что я не отдам свой дом. Никому. Ни Лене, ни вам, Галина Петровна. Ни даже Коле, если на то пошло. Дом мой. И я буду закатывать в нём банки. А Лена пусть закатывает в своей комнате. Если найдёт, чем.

— Ты… ты… — свекровь задыхалась.

— Я — хозяйка своей жизни, — закончила я за неё. — Давайте помянем.

Я подняла пластиковый стаканчик с тёплым шампанским. Коля поднял свой. Лена заплакала. Андрей пожал плечами и выпил.

— Ира, зачем ты так? — спросила Лена сквозь слёзы. — Ну зачем? Мы же хотели как лучше.

— Лена, ты хотела как лучше для себя. Это разные вещи.

Свекровь взяла машинку со стола, подняла её над головой.

— Сейчас я разобью эту гадость об стену! — закричала она.

— Разбейте, — сказала я. — Это четыреста рублей. Я куплю новую. И принесу на следующий день рождения.

Свекровь опустила руку. Она поняла, что я не шучу.

— Ты ненормальная, — повторила она.

— Это вы мне уже говорили. В суде. Суд не согласился.

Я встала. Коля встал следом.

— Спасибо за приглашение, Лена, — сказала я. — С днём рождения. Желаю тебе здоровья, ребёнку счастья, и чтобы в жизни было больше своего, а не чужого.

Лена сидела с красными глазами и смотрела на меня. В её взгляде была ненависть. Но была и зависть. Она хотела быть на моём месте. Иметь дом. Иметь мужа, который не пьёт. Иметь нормальную жизнь. Но она не захотела строить её сама. Она решила, что проще отнять.

— Пошли, Коля, — сказала я.

Коля кивнул. Он встал, посмотрел на мать, потом на сестру.

— Мам, я люблю тебя, — сказал он тихо. — Но я не могу быть с тобой, если ты против Иры. Она моя жена. Пятнадцать лет. Это не шутка.

Свекровь не ответила. Она стояла с машинкой в руках и молчала.

Мы вышли. В коридоре нас догнала соседка, которая подарила носки. Она прошептала:

— Девушка, вы молодец. Я всё слышала через стенку. Эта Лена и её мать — те ещё аферистки. Они у нас полдома так обобрали. Деньги брали и не отдавали.

— Спасибо, — сказала я. — Держитесь.

Мы спустились вниз, сели в машину. Коля завёл мотор, но не поехал. Сидел, смотрел в лобовое стекло.

— Ир, — сказал он. — А если она разобьёт машинку?

— Не разобьёт, — сказала я. — Она же не дура. Машинка полезная. Она её поставит в шкаф и будет вспоминать меня каждый раз, когда откроет банку с огурцами.

Коля усмехнулся. Потом засмеялся. На этот раз по-настоящему, громко, от души.

— Ты чудовище, — сказал он.

— Я женщина, которая защитила свой дом.

Мы поехали домой. По дороге заехали в супермаркет, купили продукты на ужин. Я решила сделать шашлык. У меня был свой мангал, свой дом, свой двор. И никто не придёт и не отнимет.

Вечером мы сидели на веранде. Коля жарил мясо, я нарезала овощи. Зашло солнце, стало прохладно. Я накинула плед на плечи.

— Ир, — сказал Коля. — А что ты сделаешь, если мама снова придёт? Снова начнёт требовать?

— Подарю ей вторую губозакаточную машинку, — сказала я. — У меня есть ещё одна. Тоже с «Авито». Железная, тяжёлая. Пусть лежит про запас.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Коля покачал головой, но улыбнулся.

Мы поужинали. Мясо получилось отличное. Я выпила бокал красного вина. Коля выпил два. Мы не разговаривали о свекрови, о Лене, о суде. Мы говорили о том, что посадить в саду в следующем году. Я хотела гортензии, он — розы. Постановили: посадим и то и другое.

В десять вечера позвонила Вера Сергеевна.

— Ирина, привет. Как дела?

— Хорошо, Вера Сергеевна. Шашлык едим.

— Отлично. Я звоню по делу. Свекровь подала ещё одну жалобу. На этот раз в прокуратуру. Пишет, что ты незаконно выселила беременную женщину, что полиция была на твоей стороне из-за взятки, что ты угрожала ей расправой.

— И что теперь?

— Ничего. Прокуратура проведёт проверку. Я уже отправила им все документы. Вывод будет один: дом твой, выселение законное. Не переживай.

— Я не переживаю, — сказала я. — Пусть пишет. Это её право.

— Ты очень спокойна, — заметила Вера Сергеевна.

— Я просто устала бояться.

Мы попрощались. Коля спросил, что случилось. Я рассказала. Он помрачнел, но ничего не сказал.

— Коль, — сказала я. — Твоя мать не успокоится. Ты это понимаешь?

— Понимаю.

— Ты готов к этому?

Он помолчал. Потом сказал:

— Я готов. Потому что я выбрал тебя. Раз и навсегда.

— Даже если она лишит тебя наследства? — усмехнулась я.

— Ир, квартира её разваливается. Я сам буду делать ремонт, когда она умрёт. Но я надеюсь, что это случится не скоро. Я хочу, чтобы она жила долго. И чтобы мы помирились.

— Это вряд ли, — сказала я.

— Знаю. Но я могу надеяться.

Мы убрали со стола, помыли посуду. Коля пошёл в душ, я осталась на веранде. Звёзды были яркими, летними. Где-то вдалеке лаяла собака.

Я достала телефон, зашла на «Авито». Посмотрела губозакаточные машинки. Там их было много. Советские, новые, китайские. Ручные и электрические. Я подумала и купила ещё одну. Про запас. Для свекрови. Пусть знает.

Через три дня пришло уведомление от прокуратуры. Проверка показала, что нарушений нет. Жалоба свекрови признана необоснованной. Мне даже позвонил следователь, извинился за беспокойство.

Я положила трубку и посмотрела на коробку с новой машинкой. Она стояла в прихожей, ждала своего часа.

— Это кому? — спросил Коля.

— Свекрови, — сказала я. — На Новый год подарю. Если доживёт.

— Ты ненормальная, — в третий раз сказал он.

— Я счастливая, — ответила я. — Это важнее.

В августе Лена снова позвонила. Сказала, что они с Андреем расстались. Он ушёл к другой, оставил её с ребёнком. Свекровь помогает, но ей тяжело. Лена спросила, не могу ли я дать ей в долг пятьдесят тысяч.

— Нет, — сказала я.

— Но ты же богатая.

— Я не богатая, Лена. Я работающая. И я не даю в долг тем, кто пытался отнять у меня дом.

— Ты злая.

— Я последовательная.

Она бросила трубку. Я не расстроилась.

В сентябре мы с Колей поехали в отпуск. В Турцию, в тот самый отель, где я купила персиковый халат. Я взяла с собой новый халат, зелёный. Персиковый я выбросила. Свекровь носила его, и он стал для меня чужим.

В отеле было хорошо. Море, солнце, всё включено. Коля улыбался, загорал, почти не вспоминал о матери. Я видела, как он меняется. Как отпускает. Может быть, психолог помогал. А может быть, время.

В октябре свекровь прислала письмо. Обычное, почтовое, в конверте. Я вскрыла. Там был листок из тетради в клетку.

«Ира, прости меня. Я была не права. Дом твой. Лена нашла квартиру, снимает с подругой. Я живу одна. Коле передай, что я люблю его. Прости дуру старую».

Я перечитала три раза. Потом показала Коле.

Он прочитал, заплакал.

— Ир, она просит прощения.

— Да.

— Ты простишь её?

— Я уже простила, — сказала я. — Но не забуду. И дом я не отдам. Никогда.

— Она и не просит.

— Знаю.

Коля обнял меня. Я обняла его в ответ. Впервые за долгое время.

— Ир, — сказал он. — А губозакаточная машинка? Ты подаришь маме на Новый год?

— Конечно, — сказала я. — Я обещала.

И я сдержала слово.

Тридцать первого декабря мы поехали к свекрови. Она встретила нас на пороге, заплаканная, старая, с седыми корнями. Коля обнял её. Я протянула коробку.

— С Новым годом, Галина Петровна.

Она открыла. Увидела машинку. Замерла.

— Это… это та самая?

— Та самая. Только новая. Электрическая. Советую пользоваться. Огурцы получаются хрустящие.

Свекровь посмотрела на меня. В её глазах было всё: стыд, боль, уважение, ненависть.

— Спасибо, Ира, — сказала она тихо.

— Пожалуйста.

Мы сели за стол. Лена пришла с ребёнком. Мальчик был похож на Андрея, но глаза Ленины. Она не смотрела на меня. Я не смотрела на неё.

Мы поужинали. Говорили о погоде, о ценах, о политике. Не о доме. Никогда больше не говорили о доме.

В двенадцать ночи, когда били куранты, свекровь взяла меня за руку.

— Ира, — сказала она. — Ты сильная баба. Я такой не встречала. Может, я тебя даже зауважала.

— Спасибо, Галина Петровна, — сказала я. — А я вас научу закатывать огурцы. Если хотите.

Она усмехнулась. Первый раз за год.

— Научи, — сказала она. — Лена всё равно не умеет. А у меня банки пустые.

Мы встретили Новый год. Чокнулись шампанским. Коля обнял мать и жену одновременно. Младенец заплакал, Лена пошла его укачивать.

Я сидела за столом в доме, который когда-то чуть не отняли, смотрела на свекровь, на мужа, на чужого ребёнка, и думала: жизнь странная штука. Война закончилась. Не победой. Перемирием.

Но губозакаточная машинка всё равно осталась у свекрови. И теперь каждое лето она будет закатывать банки и вспоминать ту, кто не отдал дом. Ту, кто не сдался. Ту, кто подарил ей машинку.

Я допила шампанское, поцеловала Колю в щёку и прошептала:

— Поехали домой.

— Поехали, — сказал он.

Мы уехали в час ночи. Свекровь махала нам с балкона. Лена не вышла.

В машине я включила радио. Играла песня «Огурчики солёные». Я рассмеялась. Коля посмотрел на меня, улыбнулся и взял за руку.

Война кончилась. Жизнь продолжалась. И в моём доме, в посёлке Сосновый, на улице Дачной, горел свет. Мой свет. Мой дом. Моя победа.

А губозакаточная машинка стояла на полке у свекрови. Напоминание о том, что чужое не берут. Даже если очень хочется.