Люда поставила стейк сёмги обратно в холодильник «Ленты» — аккуратно, ценником вверх, как будто просто передумала. Четыреста восемьдесят девять рублей по акции, она ждала эту скидку с четверга. Открыла приложение банка, посмотрела остаток на общей карте. Семь тысяч двести. Неделю назад было двадцать одна.
Убрала сыр. Потом замороженную чернику — триста двадцать рублей за пакет. Она добавляла её в йогурт по утрам. Не то чтобы это было что-то особенное, но ей нравилось. Постояла над тележкой. Макароны, курица, молоко, хлеб, пачка гречки. Подумала и положила обратно бананы.
На кассе — тысяча триста сорок. Кассирша — знакомая, из соседнего «Магнита», подрабатывала в «Ленте» по субботам — глянула на ленту, потом на Люду. Ничего не сказала. Люда тоже.
На улице набрала мужа.
— Жень, на карте семь тысяч. Было двадцать одна. Куда ушло?
Он ответил не сразу. Она слышала, как он щёлкает мышкой — переключает что-то на ноутбуке.
— Свете перевёл. Ей стиралка нужна, старая потекла прямо на соседей снизу. Ну ты же понимаешь, она одна с Тимкой, ей не к кому обратиться.
— Четырнадцать тысяч — на стиральную машину?
— Ну, там ещё установка, шланги поменять. Люд, ну что ты как бухгалтер, ей-богу. Купи что попроще, не голодаем же.
Люда промолчала. Она помнила, что три недели назад Света выкладывала в ВК фото из барбершопа — Тимке делали модельную стрижку за тысячу двести. Пятилетнему. В барбершопе, где мужикам бороды подравнивают. Тысяча двести рублей за стрижку ребёнку, у которого и стричь-то пока нечего.
Три года они женаты. Люда переехала в Волгоград из Камышина — устроилась кассиром в «Магнит» на Героев Сталинграда, снимала комнату у бабки на первом этаже. Женя — сменный электрик на заводе, получал сорок пять. Квартира его — однушка в Красноармейском, пятый этаж, без лифта. Когда расписались, Люда сама предложила общую карту: оба скидывают зарплату, оба тратят.
Ей казалось, так честно. Так, как в нормальных семьях.
Первый перевод Свете она заметила в феврале. Пять тысяч на незнакомый номер. Потом три. Потом восемь. Все — на один и тот же. Люда проверила историю операций дважды. Входящих от Светы — ноль. За три месяца — ноль.
В понедельник после смены Люда сидела в подсобке, ела макароны с подсолнечным маслом из контейнера. Напарница Ирка покосилась.
— Ты чего, на диете?
— Экономлю.
— На что?
— На нервы.
Ирка хмыкнула и отвернулась. Она двенадцать лет в «Магните», такие вещи объяснять не надо.
После смены Люда зашла в аптеку. Голова раскалывалась — к вечеру почти каждый день. Ибупрофен — четыреста двадцать за пачку. Она постояла, положила обратно. Взяла цитрамон за восемьдесят. На кассе полезла за мелочью, чтобы без сдачи.
Дома Женя жарил яичницу. На плите — сотейник, который она сама покупала в первый год, полторы тысячи со скидкой в «Ленте», и то неделю думала.
— Жень, я серьёзно. Нам не хватает на нормальные продукты. Я сегодня купила в «Ленте» на полторы. Обычно на четыре с половиной укладывалась, и то по акциям.
— Люд, ну что ты опять. Света вернёт.
— Она за три месяца перевела нам ноль рублей и ноль копеек. Я проверила. Каждый перевод посмотрела — и входящие, и исходящие. Ноль.
Он повернулся от плиты. Яичница шкворчала.
— Ты что, следишь за моей сестрой?
— Я за нашими деньгами слежу. Это разные вещи.
— Свете тяжело. Она одна. Олег алименты платит через раз. Тимку водит в частный сад, потому что в муниципальном очередь до второго пришествия.
— Частный сад — двадцать тысяч в месяц. Откуда у неё на частный сад, если ей на стиралку не хватает?
Женя поставил лопатку прямо на скатерть. Не на подставку — на скатерть, которую Люда стирала каждую пятницу.
— Слушай. Это моя сестра. Единственная. Я ей помогаю, и буду помогать. Если тебе жалко — ешь макароны. Макароны тоже еда. Не мелочись.
Люда взяла тарелку, положила себе яичницу. Стала есть. На скатерти расплывалось масляное пятно от лопатки. Она смотрела на это пятно и думала: завтра замочу в «Персиле», может, отойдёт. Потом подумала: а зачем.
В среду позвонила Света. Не Жене — Люде. Это было впервые за два месяца.
— Людочка, привет, слушай, я тут подумала — у Тимки через три недели день рождения, хочу ему самокат нормальный, «Микро», не китайщину. Он в «Детском мире» девять тысяч стоит. Жека сказал, что вы вроде не против скинуться.
Люда сидела в подсобке «Магнита» на перевёрнутом ящике из-под яблок, грызла сушку. Сушка была чёрствая, но других на смене не нашлось.
— Света, мы не можем. У нас на карте на продукты не хватает.
Пауза.
— В смысле — не хватает? Жека сказал, что вы нормально живёте.
— Жека перевёл тебе за три месяца больше сорока тысяч. С нашей общей карты. Мне на сёмгу не хватает, Свет. На сёмгу по акции за четыреста восемьдесят девять рублей.
Пауза. Потом Света засмеялась — коротко, будто отмахнулась.
— Ну Люд, ну ты же работаешь. Подработай где-нибудь. Это же не мои проблемы, что у тебя зарплата кассира.
Люда посмотрела на сушку в руке. Половина раскрошилась на колени, на форменный фартук. Двадцать шесть тысяч в месяц. Зарплата кассира. Это не твои проблемы.
— Знаешь, Свет, ты права. Не твои. И самокат — тоже не мои.
Нажала «завершить». Посидела ещё минуты три, стряхивая крошки. Потом пошла на кассу.
В пятницу Женя ушёл на ночную. Ноутбук оставил на кухонном столе — закрытый, но индикатор мигал, не спящий режим. Люда убирала посуду, передвинула ноутбук протереть стол и задела тачпад. Экран загорелся.
Переписка во ВКонтакте. Женя и Света. Последние сообщения — прямо на экране, крупно.
Света: «Жек, мне на весну вообще нечего надеть. На Ламоде присмотрела кое-что, тыщ на пятнадцать. Тимке тоже кроссовки нужны, но это ладно, потом».
Женя: «Отправлю с аванса. Люда не узнает, скажу, что премию срезали».
Света: «Ты лучший братик. Только не говори ей, а то она опять начнёт. Она у тебя хозяйственная, конечно, но жадная какая-то, нет? Ну извини, но правда».
Женя: «Не жадная, просто не понимает. У неё семьи нормальной не было, она из Камышина, там все такие — копейки считают. Ничего, привыкнет».
Люда прочитала это три раза. Не весь диалог — последнюю фразу. «Она из Камышина, там все такие — копейки считают. Ничего, привыкнет».
Закрыла ноутбук. Протёрла стол — тем же движением, по кругу, от края к середине. Повесила тряпку.
Три года она вставала в пять тридцать, чтобы ему завтрак до смены. Три года таскала пакеты на пятый этаж без лифта. Три года считала рубли не из жадности, а потому что это были их общие рубли. Их. А оказалось — её рубли, его сестра.
Тайный счёт в «Т-Банке». Шестьдесят семь тысяч четыреста.
Полтора года назад Люда начала набирать тексты по вечерам — биржа фриланса, описания товаров для маркетплейсов, карточки, отзывы. Тупая, монотонная работа, по три-пять тысяч в месяц. Почти всё откладывала, тратила только на мелочи, которые не могла объяснить Жене: крем для рук подороже, нормальные колготки, один раз — книжку в «Читай-городе», просто потому что захотелось.
Это были деньги на Калининград. Подруга детства Наташка уехала туда шесть лет назад и с тех пор звала. Присылала фотки: балтийский берег, серый, холодный, с мокрыми камнями. Люда ни разу в жизни не была на море. Ни разу. В Камышине моря нет, в Волгограде тем более. Ей хотелось просто доехать и постоять.
Она открыла калькулятор. Сорок семь тысяч — столько Женя перевёл Свете за три месяца с общей карты. Половина — двадцать три с половиной — по-хорошему, её деньги. Потому что карта общая, туда и её зарплата шла. Плюс сёмга, сыр, черника, нормальные таблетки от головы — мелочь, конечно, но из этой мелочи её жизнь и состояла.
Открыла приложение РЖД. Волгоград — Калининград. Плацкарт. Через десять дней — пять тысяч четыреста верхняя. Нижняя — семь двести. Взяла верхнюю.
Десять дней вела себя как обычно. Ходила на смены. Готовила. Протирала тот же стол. Не спрашивала ничего.
Женя за эти дни перевёл Свете ещё шестнадцать тысяч. Уведомления приходили на его телефон, он оставлял его на зарядке. Люда видела, но уже не читала. Просто знала.
В субботу снова пошла в «Ленту». Макароны, курица, гречка. Мимо рыбы прошла не останавливаясь. У молочки постояла — смотрела на творог «Простоквашино» 0,2%, который по вторникам дешевле на четырнадцать рублей. Раньше она под это дело специально во вторник забегала. Теперь — сто сорок девять рублей, и она прошла мимо.
На кассе — тысяча сто.
В четверг отпросилась на два часа раньше — сказала заведующей Тамаре Петровне, что в поликлинику. Тамара Петровна кивнула, не спросила ничего. Двадцать лет в торговле — она знала, когда не надо спрашивать.
Люда поехала домой и собрала сумку за полтора часа. Спортивная, синяя, из Камышина ещё привезённая. Две пары джинсов, три футболки, свитер, бельё, зарядка, паспорт. Зубная щётка, крем, расчёска.
Оглядела квартиру. Двадцать девять метров. Обои бежевые, с полоской, в двух местах отходят по шву — Женя клеил до свадьбы. Кухня четыре с половиной метра. Сотейник за полторы тысячи. Полотенца, которые она выбирала. Шторы, которые она вешала. Карниз, который Женя три месяца обещал закрепить, — она в итоге попросила соседа Сашку, он сделал за двадцать минут и за «спасибо».
Ничего не возьмёт. Квартира его. Добрачная. Она тут три года была не то жена, не то квартирантка, которая платила продуктами и тишиной.
На следующий день, в обед, Люда сидела в подсобке на ящике из-под яблок. Том самом. Достала телефон. На общей карте — девятнадцать тысяч, вчера Женина зарплата пришла. Перевела на свой счёт половину, девять с половиной. Остальное — его.
Открыла мессенджер. Написала — не позвонила, написала:
«Женя. Я ухожу. Вещи забрала, только свои. На карте оставила твою половину. Сорок семь тысяч, которые ты перевёл Свете, — это из наших общих денег. Половина была моя. Но я не забираю. Разбирайтесь сами. Сотейник оставила. Ключ под ковриком».
Перечитала. Хотела дописать — объяснить, обвинить, спросить, понимает ли он вообще. Не стала. Отправила.
Рядом стоял ящик с мятыми яблоками — пересорт, на полку не пошли. Она взяла одно, вытерла о фартук. Кислое. Нормально.
Пошла на кассу дорабатывать смену. До поезда шесть часов.
В плацкарте пахло варёными яйцами и нагретым линолеумом. Люда закинула сумку наверх, села. Попутчица — женщина лет шестидесяти, в спортивном костюме — подвинулась.
— Далеко?
— В Калининград.
— Ого. К родне?
— К подруге.
— Надолго?
Люда подумала.
— Не знаю.
Женщина кивнула, как будто это нормальный ответ. Достала термос, два пластиковых стаканчика, пачку печенья.
— Будете? С мелиссой.
Люда взяла. Чай был горячий и сладкий. Она выпила до дна и поняла, что за последние две недели это первое, что ей кто-то просто так предложил.
Телефон молчал. Ни звонка, ни сообщения. Три года — и тишина. Может, не прочитал ещё. Может, прочитал и молчит. Может, уже звонит Свете: «Людка ушла, представляешь, из-за каких-то переводов, вот дура».
А может, и не дура. Может, дура — это три года таскать пакеты на пятый этаж без лифта, считать четырнадцать рублей скидки на творог, есть макароны с маслом из контейнера в подсобке и молчать, пока твои деньги уходят на чужую «весеннюю капсулу» с Ламоды. Может, настоящая дура — это та, которая верит, что общая карта значит общая жизнь.
Наташка написала: «Встречу на вокзале! У меня кот новый, Борис, рыжий, огромный, будешь в шоке». Люда улыбнулась — и поймала себя на том, что давно этого не делала.
Поезд дёрнулся. Попутчица разворачивала бутерброды с колбасой. За стенкой кто-то звал проводницу. Сверху с третьей полки свисала чья-то нога в полосатом носке.
Люда достала телефон, открыла биржу фриланса. Два заказа: описание карточек для маркетплейса, сто двадцать рублей за текст. Нажала «взять в работу», убрала телефон и полезла на свою полку.