Мои слова из предыдущей статьи о неоднозначности образа Простаковой вызвали много возражений. Мне указывали и на то, что она «совершенно однозначная, как ныне говорят, "токсичная"», и на то, что её «сильной и искренней материнской любви» «совершенно недостаточно хотя бы для минимальной неоднозначности». А я имела в виду, в первую очередь, те чувства, которые она вызывает у читателей и зрителей. Да, конечно, всё её поведение, мягко говоря, одобрения не вызывает (одна из моих читательниц отметила: «Ну вот как такой сволочью можно быть»), но ведь в самом конце зазвучат и трагические нотки. Не случайно же, когда Софья ахнет, увидев её «без памяти», Стародум скажет: «Помоги ей, помоги». А Правдин упрекнёт Митрофана за такое отношение к матери…
Конечно же, итог будет подведён очень справедливый: «Вот злонравия достойные плоды!» И приходится задуматься о чувствах Простаковой.
В сборнике Н.В.Гоголя «Выбранные места из переписки с друзьями» есть статья «В чём же, наконец, существо русской поэзии и в чём её особенность», где автор пишет и о комедии Фонвизина: «Кто может узнать что-нибудь русское в этом злобном существе, исполненном тиранства, какова Простакова, мучительница крестьян, мужа и всего, кроме своего сына? А между тем чувствуешь, что нигде в другой земле, ни во Франции, ни в Англии не могло образоваться такое существо. Эта безумная любовь к своему детищу есть наша сильная русская любовь, которая в человеке, потерявшем своё достоинство, выразилась в таком извращённом виде, в таком чудном соединении с тиранством, так что, чем более она любит своё дитя, тем более ненавидит всё, что не есть её дитя». Я думаю, что оценке Гоголя можно доверять: ведь он сам, когда учился в нежинской гимназии, в школьном театре играл роль госпожи Простаковой. Его соученик К.М.Базили потом писал: «Видел я эту пьесу и в Москве, и в Петербурге, но сохранил всегда то убеждение, что ни одной актрисе не удавалась роль Простаковой так хорошо, как играл эту роль шестнадцатилетний тогда Гоголь».
Вот мне и кажется, что это самое «злонравие» и воплощено в «извращённом виде» материнской любви. Ведь даже свои чувства к сыну она выражает через «скотские сравнения»: «У меня материно сердце. Слыхано ли, чтоб сука щенят своих выдавала?»
Меня всегда поражает её полное равнодушие к другим. Я не говорю сейчас о слугах: «скот» и «воровская харя» Тришка, «собачья дочь» Еремеевна, «бестия» девка Палашка – грубо, конечно, но ничего особенного по тем временам. Не говорю даже о равнодушии (это ещё мягко сказано) к мужу: никому не ведомо, как был заключён этот брак. Можно даже как-то объяснить ярость по отношению к брату («Пусти, батюшка! Дай мне до рожи, до рожи... Сердце взяло, дай додраться!»), он ведь и сам в долгу не останется.
Но вспомним, с каким удивительным спокойствием станет она рассказывать о своей семье: «Покойник батюшка женился на покойнице матушке. Она была по прозванию Приплодиных. Нас, детей, было с них восемнадцать человек; да, кроме меня с братцем, все, по власти Господней, примерли. Иных из бани мёртвых вытащили. Трое, похлебав молочка из медного котлика, скончались. Двое о святой неделе с колокольни свалились; а достальные сами не стояли, батюшка». Ведь страшная картина! Но она сама этого не осознаёт: такая судьба братьев и сестёр, в её представлении, обычна для «старинных людей».
Для Простаковой в сыне заключены все радости. Она скажет: «За молитвы родителей наших, — нам, грешным, где б и умолить, — даровал нам Господь Митрофанушку». Он – единственный сын. Почему, мы не знаем, нигде нет упоминания, были ли у неё другие дети. И все силы Простаковой направлены на то, чтобы защитить его («За сына вступлюсь. Не спущу отцу родному») и вывести в люди – естественно, в том смысле, как она это понимает: «Из нашей же фамилии Простаковых, смотри-тка, на боку лёжа, летят себе в чины. Чем же плоше их Митрофанушка?» Ей и нужно, чтобы сын имел всё. Она с умилением расскажет: «Покойник батюшка воеводою был пятнадцать лет, а с тем и скончаться изволил, что не умел грамоте, а умел достаточек нажить и сохранить. Челобитчиков принимал всегда, бывало, сидя на железном сундуке. После всякого сундук отворит и что-нибудь положит». Время заставляет её что-то менять - она вынуждена учить сына, хотя и с оговорками: «Вить, мой батюшка, пока Митрофанушка ещё в недорослях, пота его и понежить; а там лет через десяток, как войдёт, избави Боже, в службу, всего натерпится».
Я не думаю, конечно, чтобы она желала Митрофанушке, умереть с голода, «лёжа на сундуке с деньгами», как покойный дедушка: о его пропитании она очень даже печётся. Когда Еремеевна доложит: «Он уже и так, матушка, пять булочек скушать изволил», - она ответит лишь: «Так тебе жаль шестой, бестия? Вот какое усердие! Изволь смотреть». Не знаю, насколько всерьёз можно воспринимать её слова, что «дитя и без узкого кафтана деликатного сложения»: отсутствием аппетита Митрофанушка явно не страдает, если за ужином «скушать изволил», по его мнению, немного – лишь «солонины ломтика три, да подовых, не помню, пять, не помню, шесть». Какой величины были «ломтики» и «подовые», мы не знаем, но число их, право же, впечатляет… На сцене видела разных Митрофанов, и «деликатного» сложения, и не слишком.
Другая забота маменьки – преумножение богатства для сына. Тут, как ей кажется, судьба посылает Софью с её наследством. Именно поэтому она не может снести отказа Стародума.
Всё, чего достиг Митрофанушка в своём «обучении», вызывает у неё гордость. «Ну, мой батюшка! Ты довольно видел, каков Митрофанушка?» - спросит она, совершенно не понимая иронии Стародума в сцене экзамена («Так поэтому у тебя слово дурак прилагательное, потому что оно прилагается к глупому человеку?» - «И ведомо»). И эта слепота не даёт ей увидеть не только невежество сына, но и полную его безнравственность. На источник всех бедствий Простаковой укажет Правдин, обращаясь к Митрофану: «К тебе её безумная любовь и довела её всего больше до несчастья». Совсем недавно она восклицала: «Вот сынок, одно моё утешение». А сейчас это «утешение» отталкивает потерявшую всякую власть мать, горюющую: «Куда я гожусь, когда в моем доме моим же рукам и воли нет!»
В конце комедии, как и положено, по законам классицизма, справедливость торжествует, порок наказан, Простаковой не дали никакого «сроку» уладить свои дела («Она и в три часа напроказить может столько, что веком не пособишь»).
И всё же, когда слышишь её восклицание: «Погибла я совсем! Отнята у меня власть! От стыда никуды глаз показать нельзя! Нет у меня сына!» - наверное, какая-то жалость возникнет. Да, мы увидели «злонравия достойные плоды», но остаётся сожаление о погибшей человеческой душе. Стародум, утешая её, скажет: «Сударыня! Ты сама себя почувствуешь лучше, потеряв силу делать другим дурно». Но почувствует ли? Думаю, что нет. Какая жизнь ожидает её, живущую под опекой, с мужем, своего разума не имеющим, и не видя сына, которого пошлют служить? Каждый представит себе по-своему, но ничего радостного для неё не будет…
Позволю себе напомнить вам слова В.Г.Белинского о повести Гоголя: «Иван Иванович и Иван Никифорович существа совершенно пустые, ничтожные и притом нравственно гадкие и отвратительные, ибо в них нет ничего человеческого; зачем же, спрашиваю я вас, зачем вы так горько улыбаетесь, так грустно вздыхаете, когда доходите до трагикомической развязки? Вот она, эта тайна поэзии! Вот они, эти чары искусства! Вы видите жизнь, а кто видел жизнь, тот не может не вздыхать!..»
Мне кажется, примерно те же чувства возникают у читателей и зрителей и в финале «Недоросля».
Если статья понравилась , голосуйте и подписывайтесь на мой канал! Уведомления о новых публикациях вы можете получать, если активизируете "колокольчик" на моём канале
"Путеводитель" по циклу здесь
Навигатор по всему каналу здесь