– Ася, ты же приготовишь сегодня ужин для гостей? У меня спина, – сказала Вероника Сергеевна, не отрывая взгляда от телевизора.
Я не была против. Впрочем, меня давно перестали спрашивать всерьез. Вопрос звучал как уведомление, и мы обе это понимали.
***
Мы с Романом переехали к свекрови на время ремонта. Казалось, ненадолго, пока в нашей квартире сохнет штукатурка, пока мастера закончат с ванной, пока осядет строительная пыль. Роман договорился с матерью за один телефонный разговор, коротко, без подробностей:
– Мам, мы поживем у тебя пару недель, ладно?
Вероника Сергеевна согласилась мгновенно, даже обрадовалась, потому что сын будет рядом, потому что квартира оживет, потому что ей, конечно, одной скучно. Одной, а это я потом поняла, было сильным преувеличением.
В квартире кроме свекрови жила Катя. Младшая дочь Вероники Сергеевны, родная сестра Романа. Девушка вполне взрослая, студентка, но по повадкам – скорее старшеклассница, привыкшая к тому, что мир вращается вокруг нее.
Катя ходила по квартире в растянутой толстовке, из-под которой торчали шорты, все время накручивала на палец прядь темных длинных волос. А телефон был как будто приклеен к ее ладони. Она появлялась на кухне только ради еды. Молча открывала холодильник, доставала что-нибудь, съедала, оставляла за собой грязную тарелку, чашку с чайными разводами и крошки на столе. Потом уходила обратно в свою комнату.
Разумеется, я не собиралась лезть в чужой уклад. Мы с Романом – гости, ремонт закончится, уедем. Я так себе повторяла каждое утро, когда вставала раньше всех. Потому что привыкла, потому что не умела лежать, когда в раковине стояла грязная посуда, мокрое полотенце валялось на полу в ванной комнате, а повсюду была пыль.
Быт мы разделили устно, без формальностей. Мы со свекровью готовили через день, Роман кулинарил по выходным. Мы скидывались на продукты, на моющие средства, ну и на все остальное. Все честно, все по-взрослому.
Все, кроме Кати.
***
Катя не готовила, не убирала, не стирала, не гладила, не выносила мусор. Максимум, на что хватало ее великодушия, – время от времени по просьбе матери она проходилась пылесосом по гостиной. Хотя, проходилась – громко сказано. Она возила щеткой по центру ковра, обходя углы, и заталкивала пылесос обратно в кладовку. И все это с таким выражением лица, словно она делала одолжение всему человечеству.
На кухню после нее лучше было не заходить, ни одной чистой чашки на сушилке, на столе обертки от шоколадных батончиков, на плите – потеки от сбежавшего кофе.
– Она же учится, – говорила Вероника Сергеевна, когда я однажды осторожно, очень мягко, почти невзначай спросила, не хочет ли Катя помочь с ужином. – Нагрузка страшная, сессия на носу. Не трогай ее.
Я кивнула, потому что спорить со свекровью на ее территории не хотелось. Роман пожал плечами с выражением «ну ты же знаешь мою маму», и мы оставили тему.
Ванную комнату я отдраила в тот вторник до блеска.
Не потому что свекровь попросила, я сама не выдержала. Желтый налет на плитке, волосы в сливе, мыльные разводы на стекле душевой кабины… Я потратила полдня, стоя на коленях, вычищая швы, выводя пятна с занавески, протирая зеркало до скрипа.
Руки мои горели, колени ныли, зато ванная комната засияла, как в рекламе. Свекровь заглянула, одобрительно кивнула:
– Хорошо, чисто. Спасибо, Асенька.
А потом Катя приняла душ. Это был не душ, а стихийное бедствие. Мокрые следы от двери до ее комнаты, полотенце, скомканное на полу, зеркало заляпанное чем-то непонятным...
В сливе снова был клубок волос, на бортике ванны – открытый тюбик какого-то средства, из которого лениво стекала розовая жижа.
Я молча убрала за ней. Снова. Потому что мы же гости. Утром свекровь зашла в ванную комнату, увидела крошечное пятнышко на зеркале – я, видимо, пропустила – и сказала мне:
– Ась, ну как так можно? Вон пятно осталось. Протри.
Ни слова о том, кто заляпал, ни полслова Кате.
Я протерла. Роман в тот вечер был занят своими делами, и я рассказала ему про ванную комнату ночью, шепотом. Он вздохнул.
– Я знаю. Катька всегда такая была. Мама ее не переделает, и мы не переделаем. Потерпи, мы скоро уедем.
Потерпи... Это слово преследовало меня, как навязчивый мотив из рекламы, который все крутится в голове, хотя давно раздражает.
***
На следующее утро я зашла к Кате. Золовкина дверь была приоткрыта, и я увидела то, чего Вероника Сергеевна не замечала. Катя лежала на не заправленной кровати, закинув ноги на стену и уставившись в телефон. Никаких учебников, тетрадей, конспектов. На столе, заваленном косметикой, пустыми пластиковыми стаканами и обертками, не нашлось бы места даже для ручки.
– Кать, – сказала я с порога. – Ванная за тобой. Я за тебя мыть больше не собираюсь.
Она подняла на меня глаза и медленно вытащила один наушник.
– Что?
– Ванная комната. Ты вчера оставила после себя потоп. Тряпка под раковиной, губка там же.
Катя моргнула, села на кровати, откинула волосы.
– Я не понимаю. Мама ничего такого не говорила.
– Мама тебе, может, и не скажет. А я говорю. Пожалуйста, убери за собой.
Она вытаращила на меня глаза, потом встала, молча прошла мимо меня, даже задев плечом, и через минуту я услышала, как открылась дверь свекровиной комнаты. Голос Кати был обиженным и звонким:
– Мам! Ася меня заставляет ванную мыть!
Я стояла в коридоре, прислонившись к стене. Слов Вероники Сергеевны не было слышно, но тон угадывался, низкий, успокаивающий, материнский. Вскоре Катя вернулась в свою комнату, хлопнув дверью. Ванную комнату она, разумеется, мыть не пошла.
***
Вечером за ужином свекровь подождала, пока Роман положит себе второй кусок курицы, и сказала спокойно, глядя в свою тарелку:
– Рома, твоя жена мою дочь воспитывает. Ты это допускаешь?
Роман прямо посмотрел на мать.
– Мама, Ася просто попросила Катю убрать за собой. Это нормально.
– Нормально? – Вероника Сергеевна подняла взгляд, сняла очки с цепочки, положила на стол.
Этот жест я уже выучила, очки снимает, значит, недовольна.
– Нормально – это когда гости ведут себя как гости, а не командуют хозяйскими детьми.
Я положила вилку, аппетит пропал, во рту стало сухо.
– Вероника Сергеевна, я не командую. Я попросила взрослую девушку убрать за собой. Мне кажется, это...
– Ася, – перебила свекровь, – Катя – мой ребенок. Я сама решу, что ей делать, а что нет. Договорились?
Я кивнула. Роман под столом сжал мою ладонь, Катя ужинала у себя в комнате, как и обычно.
***
После того разговора я старалась не замечать. Грязные чашки – не мои. Крошки на диване – не мой диван. Мокрое полотенце на полу – не мое. И то, что Катя прогуливает лекции – не мое дело. Я готовила свою часть ужинов, убирала общие территории, когда подходила моя очередь, и молчала.
Но квартира была маленькой, не замечать получалось плохо.
Катя будто почувствовала свою безнаказанность и расцвела в ней, как плесень во влажном углу. Стала оставлять грязное белье не только у себя, но и в ванной комнате. Прямо на полу, скомканное, брошенное рядом со стиральной машиной.
Свекровь подбирала. Я видела, как Вероника Сергеевна тяжело наклоняется, собирает Катины футболки, носки и бросает в машинку. Ни слова упрека. Ни вздоха.
Впрочем, нет. Вздохи она приберегала для нас.
Если Роман забывал переставить свои ботинки с прохода в шкафчик – было замечание. Если я оставляла кастрюлю остывать на плите чуть дольше, чем свекрови казалось правильным, – замечание. Если мы возвращались позже обещанного – нас встречал недовольный взгляд поверх очков.
Катя же существовала в каком-то защитном пузыре. Она могла включить музыку на всю громкость, и свекровь молчала. Могла съесть последний йогурт из холодильника, который я покупала для себя, и никто ей слова не говорил. Могла разбросать свою косметику по всей полке в ванной комнате, вытеснив мой шампунь и пену для бритья брата на узкий край раковины. Все это было нормально, потому что «она же учится».
Однажды выходя из Катиной комнаты – свекровь попросила меня разнести чистые полотенца – я заметила в углу пакет. Плотный, глянцевый, из магазина одежды, который я узнала по логотипу.
Не из дешевых. Пакет был приоткрыт, и оттуда торчал рукав чего-то нового, с биркой.
Я не стала рассматривать, вышла. Но в голове засела мысль. Вероника Сергеевна регулярно давала Кате деньги «на учебу», на проездной, на обеды, на канцелярские принадлежности. Катя брала, кивала и уходила в свою комнату.
Но она не училась, я это точно знала, когда Вероника Сергеевна и Рома уходили на работу, мы с ней (я работала на дому) оставались вдвоем. Иногда она, впрочем, куда-то уходила, но явно не на учебу…
Матери же она вдохновенно рассказывала про лекции, про своих друзей, про преподавателей, а та улыбалась.
***
Роман ночами спал неспокойно. Ворочался, бухтел, и я знала, что его тоже все достало. Но поговорить с матерью он не решался, потому что «мы скоро уедем, зачем ссориться». Я понимала. Я злилась, но понимала.
– Ты же видишь, что происходит? – спросила я однажды ночью.
– Вижу, – ответил он. – Но это ее дом. Ее дочь. Я не могу...
– Я знаю, что ты не можешь. Я просто хочу, чтобы ты хотя бы видел.
Он повернулся ко мне и коснулся моих волос.
– Я вижу, Ась.
И мы замолчали, потому что говорить было больше не о чем, помочь друг другу было никак, а ремонт наш тянулся как резина…
***
В субботу Вероника Сергеевна ждала гостей – подруг, с которыми она виделась регулярно, раз или два в месяц. Три женщины примерно ее возраста: Эльвира Георгиевна из соседнего подъезда, Римма, бывшая коллега, и Жанна, худая, с цепким взглядом, с которой свекровь дружила еще со школы.
Для Вероники Сергеевны эти посиделки были чем-то вроде праздника и ритуала одновременно. Она заранее доставала скатерть, расставляла чашки парадного сервиза, покупала хороший чай.
А готовить попросила меня.
– Ася, я бы сама, но спина. Сделай, пожалуйста, что-нибудь вкусненькое. Ты же умеешь.
Я умела. Я провела полдня на кухне: раскатывала тесто для пирога с капустой, нарезала овощи для салата, запекала куриные бедра с чесноком и травами. Кухня пахла сдобой, чесноком и чабрецом. Я накрыла стол, расставила тарелки, сложила салфетки. Роман помог перенести стулья из нашей комнаты в гостиную.
Катя не появилась на кухне ни разу. Сидела у себя, дверь закрыта. Из-за двери слышалась музыка, приглушенная, сладкая.
Гости пришли ближе к вечеру. Эльвира Георгиевна, полная, шумная, в бусах из янтаря, сразу оценила стол:
– Ох, Вероничка, красота-то какая! Ты постаралась!
Свекровь улыбнулась, приняла комплимент. Не поправила, не уточнила. Я стояла на кухне с блюдом нарезки и почувствовала, как скулы свело. Не от злости, а от какого-то тупого, привычного уже удивления.
Впрочем, я промолчала. Отнесла блюдо, поставила и пошла на кухню за чайником.
***
Когда я вернулась в гостиную с чайником, Катя была уже там. Она возникла будто из воздуха, причесанная, накрашенная, в новом свитере кремового цвета.
Катя улыбалась подругам матери, щебетала что-то про учебу, про преподавателей, про сложную курсовую. Вероника Сергеевна смотрела на нее с тем выражением, которое бывает только у матерей, мягким, гордым, почти влюбленным.
– Моя умница, – сказала свекровь, погладив Катю по руке. – Учится, старается. Все успевает!
Римма кивнула, Жанна улыбнулась, Эльвира Георгиевна восхищенно покачала головой. Катя порозовела от удовольствия.
Я налила чай. Поставила чайник. Села за край стола, свекровь усадила меня с краю, ближе к кухне.
Все успевает, значит. Ну-ну.
Я сидела, смотрела на пирог, который пекла с утра, на салат, который резала, на курицу. На стол, который я накрыла, на чашки, которые я расставила, на скатерть, которую я стирала и гладила, потому что свекровь достала ее мятую из шкафа. И слушала, как Вероника Сергеевна рассказывает подругам про свою замечательную дочь, которая все успевает.
А потом Катя потянулась к пирогу, взяла кусок, откусила и с набитым ртом сказала:
– Вкусно. Мам, ты делала?
Вероника Сергеевна на секунду замялась. Совсем на секунду, и любой бы не заметил, но я заметила, потому что смотрела.
– Ася помогала, – сказала свекровь.
Помогала…
И тут я почувствовала, что все, больше не могу. Я встала, спокойно, не резко, положила салфетку на стол.
– Вероника Сергеевна, – сказала я ровным голосом, – я не помогала. Я сделала все это сама. Пирог, салат, курицу, компот. Накрыла стол, постелила скатерть, расставила посуду.
Свекровь посмотрела на меня с выражением, которое я видела впервые. В нем была не злость, а растерянный испуг, как у человека, который не ожидал, что мебель заговорит.
– Ася, ну зачем это сейчас...
– Сейчас – потому что вы только что сказали подругам, что ваша дочь «все успевает». И мне стало интересно, что именно? Что Катя успевает?
В комнате стало тихо. Эльвира Георгиевна перестала жевать, Римма опустила чашку. Жанна смотрела на меня с любопытством, без осуждения, скорее с ожиданием.
Катя побледнела.
– Ась, ты чего? – начала она тем ленивым тоном, которым привыкла отмахиваться.
– Катя, – я повернулась к ней, – за все время, что мы здесь живем, ты ни разу не помыла за собой посуду. Ни разу не приготовила еду. Ни разу не вытерла за собой ванную. Белье свое бросаешь на пол, мама подбирает, хотя у нее спина больная. А на занятия ты не ходишь и в это время лежишь с телефоном.
– Это неправда! – Катя вскочила.
– Правда. И деньги, которые мама дает тебе «на учебу», ты тратишь на одежду. Вот этот свитер, например, – я кивнула на ее обновку, – он ведь не из магазина канцелярии.
Вероника Сергеевна медленно повернулась к дочери.
– Катя, – голос свекрови стал тихим, каким-то незнакомым, – это правда?
Катя задохнулась и вдруг сорвалась:
– Она врет! Она просто меня ненавидит! Она сюда пришла и командует всеми!
– Я не командую, – сказала я уже не ей, а подругам свекрови, которые замерли. – Мы с мужем живем здесь временно, пока у нас идет ремонт. Мы готовим, убираем, скидываемся на продукты. Катя не делает ничего. А я, оказывается, «помогала»…
Я посмотрела на свекровь.
– Вероника Сергеевна, я больше не буду готовить для ваших гостей. Я гостья, но не обслуга. Катя ваша дочь, воспитывайте ее как считаете нужным. Но обслуживать ее за свой счет и молчать, когда мой труд присваивают, я больше не стану.
Я вышла из гостиной. Прошла на кухню, налила себе воды и выпила залпом.
Из гостиной доносились голоса, приглушенные, неразборчивые. Потом хлопнула дверь Катиной комнаты. Потом скрипнул стул, кто-то встал. Потом зашаркали тапки Вероники Сергеевны по коридору, но ко мне на кухню она не зашла.
***
А через час вернулся Роман. Я отправила его в строительный магазин, мастера позвонили утром, попросили кое-что докупить, и я сказала:
– Езжай, я тут справлюсь.
Справилась. Он увидел мое лицо, сел рядом, спросил тихо:
– Что случилось?
Я рассказала. Все, с начала до конца. Он слушал, не перебивал, потом долго молчал.
– Ты была резкой, – сказал он наконец.
– Да.
– Мама обидится.
– Уже обиделась.
Он потер лоб и усмехнулся:
– Но ты не сказала ни одного слова неправды.
Я посмотрела на него. Он смотрел на меня без упрека, без злости, а с пониманием.
– Ни одного, – повторил Роман.
***
Ремонт закончился к концу следующей недели. Роман нанял газель для перевозки вещей, я упаковала наши сумки.
Вероника Сергеевна провожала нас молча. Стояла у двери, скрестив руки, в своем парадном халате. Очки на цепочке она не сняла, не было нужды, недовольство показывать больше некому. Не обняла, не сказала «приезжайте».
Кивнула Роману, посмотрела сквозь меня, так смотрят на вещь, которая перестала быть полезной. Катя из комнаты не вышла.
Мы уехали.
В квартире пахло свежей краской, на стенах еще виднелись следы малярного скотча, но это был наш запах, наши стены, наше пространство, где никто не скажет «ты здесь гостья».
Роман позвонил матери через несколько дней. Я слышала из кухни его голос: ровный, спокойный, без попытки загладить.
С тех пор я у свекрови не была. Роман ездил к ней сам, изредка, по праздникам. Возвращался задумчивый, на мои вопросы отвечал односложно. Однажды добавил:
– Катя бросила учебу. Устроилась на какую-то подработку на полдня. Быт все равно на маме.
Однажды Роман вернулся от матери мрачнее обычного. Сказал, что она жаловалась: подруги стали заходить реже. Эльвира Георгиевна, Римма, Жанна – всем вдруг стало некогда. Может, совпадение. Может, нет.
Вероника Сергеевна ни разу мне не позвонила. Я ей тоже. На общих праздниках мы здоровались кивком и обменивались парой общих фраз.
Как-то вечером, когда мы ужинали на нашей кухне, в нашей тихой квартире, Роман сказал:
– Мама считает, что ты ее опозорила перед подругами.
– А ты? – спросила я.
Он помолчал, крутя вилку.
– Я считаю, что ты сказала правду. Просто правда иногда звучит так, что хочется закрыть уши.
Мы доели молча. Было тихо, только холодильник гудел, а за окном шелестел дождь.
Я не жалела. Впрочем, иногда, поздно ночью, я прокручивала в голове те минуты и думала, а можно ли было иначе? Дотерпеть, подождать до конца ремонта, уехать молча, унести все в себе? Наверное, можно. Но я не смогла.
А правильно ли я поступила, что высказала все при гостях? Вот этого я до сих пор не знаю. Дорогие читатели, если понравился рассказ, можете оценить его стеллами - звездочками ⭐(это новая фишечка от Дзена слева внизу статьи) 1 стелла - бред, 5 стелл - очень понравилось