Еда пропадала из холодильника, кресло мужа было тёплым, а видеокамера ... Я пила таблетки прописанные доктором, но зубная щётка была мокрой утром и не хватало еды в холодильнике, каждое утро одно и то же...
— Андрей, ты бы сейчас сказал: Ира, не включай дуру. Да? Ты бы усмехнулся, сжал мою руку своей горячей ладонью и сказал: Это просто щётка. Ты сама включила кран во сне, взяла мою щётку и подержала под напором воды. Всё это ты делаешь во сне. А я бы поверила. Потому что тебе я верила всегда. Даже когда ты врал, что не куришь. Даже когда ты говорил, что боль прошла. Даже когда ты сказал: Я не умру, Ирка, не бойся.
Ирина сидела на краю кровати — на его стороне. Подушка давно потеряла запах Андрея, но она всё равно утыкалась в неё лицом каждую ночь, как собака, которая ищет след. Ничего. Только запах пыли и её собственного одиночества.
— Помнишь, как мы познакомились? Ты сказал: Девушка, у вас билет упал. А я ответила: Это не мой билет, я в кино не хожу. Ты засмеялся и сказал: А зря. С вашими глазами нужно ходить только в кино, чтобы все смотрели не на экран, а на вас. Я покраснела как рак. Ты потом три года дразнил меня этим.
Она улыбнулась. Воспоминание было тёплым, как летний дождь. Но дождь прошёл. Осталась только сырость.
На ней была его футболка — серая, мягкая, вытянутая на вороте. В ней он спал. В ней он умер. В ней она теперь спала. Она не стирала её два года. Соседка Люба говорила: Ир, ну сколько можно? Похорони уже. Ирина не отвечала. Люба не понимала. Никто не понимал.
— Ты знаешь, что ты сказал в последний раз? — продолжала она, глядя на пустое кресло у окна. — Ты сказал: Ир, купи себе новое платье. Не сиди в чёрном вечно. Я не купила. Я не хочу новое платье. Я хочу, чтобы ты вернулся и снова сказал, что я красивая, даже когда я в твоей драной футболке и с опухшим лицом.
Она встала. Пол был холодным — Андрей обещал починить тёплый пол ещё три года назад, так и не починил. Он говорил: Да ладно, Ирка, босиком полезно. Закалка. Она закалилась. За два года без него она закалилась во всём — в холоде, в голоде, в одиночестве.
Она пошла в ванную. Халат — его старый халат, клетчатый, с дырой на локте — волочился по полу. Она не подшила его. Андрей обещал подшить. Он говорил: Ирка, дай я, ты всё равно кривые швы делаешь. Он был прав. Она шила плохо. Он шил ещё хуже. Но это была их игра — делать вид, что они умеют что-то, кроме любви.
Ванная комната была такой же, как при нём. Его бритва на полке — лезвия заржавели, но она не выбросила. Его гель для душа с запахом кедра — флакон почти полный, он берег его, говорил: Это дорогой, Ирка, я только по праздникам. Его полотенце — серое, с выцветшей монограммой, которую он привёз из командировки в Питер.
— Понимаешь, Ирка, там в гостинице на всех полотенцах буквы. Я попросил с моей буквой — как Андрей. А ты сказала: Это ещё и Аня, моя мама. И мы поссорились. На два часа. Потом ты пришла и сказала: Андрей, ты дурак, но я тебя люблю.
— Я тебя люблю, — сказала она пустой ванной. — До сих пор. Дура.
Она подошла к раковине. Включила свет. Открыла кран — пустила тёплую воду, чтобы умыться. Взяла свою щётку — розовую, новую, купленную на прошлой неделе. Выдавила пасту.
И замерла.
Рядом с её щёткой лежала другая. Синяя. Потёртая щетина — щетинки торчали в разные стороны, как у старого ёжика. Его щётка.
Мокрая.
— Андрей? — позвала она тихо, хотя знала — глупо. Он не ответит. Он никогда не отвечал. Только в снах. А сны она забывала, как только открывала глаза.
Она протянула руку. Пальцы коснулись мокрой щетины. Вода была тёплой. Тёплой. Кто-то пользовался этой щёткой недавно. Но кто? Она выбросила её. Она помнила. Вчера утром она выбросила её в мусорное ведро. Завернула в бумажное полотенце, чтобы не видеть.
— Ты просто забыла, — сказала она себе в зеркало. Зеркало было в пятнах — она давно не протирала его, зачем смотреть на себя? Бледное лицо, круги под глазами, волосы, которые она забывала мыть по три дня. — Ты сама намочила её ночью. Лунатизм. От таблеток.
Она выбросила щётку снова. На этот раз в пластиковый пакет, завязала узлом, убрала в мусорное ведро под раковиной. Почистила зубы своей. Вышла из ванной, не глядя в зеркало.
На кухне она сварила кофе. Один стакан. Раньше она варила два — себе и ему. Андрей пил чёрный, без сахара, обжигаясь и дуя на кружку как маленький. Она смеялась: Ты взрослый мужик, а остудить не можешь. Он отвечал: Ты моя личная остужалка. Иди сюда, поцелуй.
— Я помню, как ты обжёг язык, — сказала она пустой кружке. — У тебя потом два дня волдырь был. Ты говорил: Ирка, это твоя вина, ты меня отвлекла. Я была не виновата. Ты сам меня поцеловал.
Она поставила кружку на стол, села на его место. Он всегда сидел спиной к окну, чтобы видеть входную дверь. Он говорил: Я должен знать, кто идёт, Ирка. Ты у меня красивая, мало ли. Она смеялась. Никто не шёл. Только почтальон и соседка Люба за солью.
Соль она теперь покупала сама.
Позавтракала бутербродом с сыром. Сыр был вчерашний, немного подсохший. Андрей любил мягкий сыр, с плесенью, дорогой. Она покупала ему на последние деньги. Себе — обычный. Он злился: Ирка, ты чего? Мы вместе тратим, не надо экономить на себе. А она знала — он тратил на лекарства. Много. Слишком много. Но никогда не жаловался.
— Ты сказал: Не жалей меня, Ирка. Я мужик, я сильный. Ты был сильным. Даже когда не мог встать с кровати, ты шутил. Помнишь? Ты сказал: Ир, если я умру, не выкидывай мою зубную щётку. Она меня помнит. Я не выкинула. Я выкинула. А она вернулась.
Она допила кофе, помыла кружку, пошла одеваться. Сегодня нужно было заехать в аптеку, в магазин, к врачу. Обычный день. Таких дней были сотни. Тысячи.
Она натянула джинсы, свитер, завязала волосы в хвост. В зеркале в прихожей она мельком увидела себя — и отвернулась. Всё тот же труп с открытыми глазами.
Она вышла из квартиры. Закрыла дверь на два оборота. Проверила — закрыто. Спустилась на дорогу по лестнице, 7 ступенек.
По дороге её перехватила соседка Люба.
— Ира! Ира, постой!
Любе было под шестьдесят, она носила яркие платки и любила совать нос в чужие дела. Ирина её не любила, но не могла игнорировать — Люба была первой, кто пришёл помочь, когда Андрей умер. Принесла суп, убрала в комнате, вызвала ритуальщиков. Это давало ей право лезть в душу.
— Здравствуйте, Любовь Ивановна.
— Ты чего такая бледная? Опять не ела?
— Ела. Бутерброд.
— Бутерброд — это не еда. Заходи ко мне, я тебя накормлю борщом.
— Спасибо, не надо. Я спешу.
Люба понизила голос. Оглянулась по сторонам — нет ли лишних ушей.
— Ира, я к тебе вчера вечером хотела зайти. Соль попросить. Поболтать. Позвонила в домофон — никто не открыл. Хотя свет у тебя горел.
— Я… я не слышала звонок, — сказала Ирина. — Наверное, уснула под телевизором.
— Ира, ты вчера вечером разговаривала сама с собой. Громко. Я слышала через стенку. Ты кому-то говорила: Ты бы сейчас сказал… Я не разобрала дальше. Ты с кем говорила?
Ирина побледнела.
— Ни с кем. Просто… вспоминала вслух.
— Ира, — Люба понизила голос ещё сильнее, — ты себя-то нормально чувствуешь? Врача давно видела?
— Я у психиатра была две недели назад. Всё хорошо.
— А таблетки пьёшь?
— Пью.
— А какие?
— Любовь Ивановна, это личное.
— Личное, личное, — проворчала Люба. — Ты только, если что, звони. Я же рядом. А то я переживаю. Ты сама не своя после его смерти. И худеешь. И бледная. И разговариваешь с пустотой.
Она ушла. А Ирина осталась стоять, сжимая сумку с продуктами.
Разговаривает с пустотой. Не помнит, как моргал свет. Не помнит, что говорила вслух. Щётка возвращается в раковину, хотя она её выбросила.
— Может, я правда схожу с ума? — прошептала она.
Никто не ответил.
Она пошла на остановку. Села в автобус. Доехала до аптеки. Купила витамины — те, что прописал терапевт. Потом зашла в магазин — хлеб, молоко, яйца. Потом поехала к врачу. Врач отменил приём — заболела. Ирина развернулась и поехала домой.
У дома она встретила почтальона — тётю Зину с авоськой газет.
— Ирочка, а у тебя вчера гости были? — спросила тётя Зина.
— Нет. А что?
— Да я вечером шла мимо, а из твоего дома музыка играла. Громко так. Андрей любил эту группу, как её… «Кино»? Вот, «Кино» играло. Я подумала — может, ты сына позвала? А у тебя же нет сына. Извини, старая дура, обозналась, наверное.
Тётя Зина пошла дальше.
Ирина осталась одна.
Музыка. «Кино». Андрей любил «Кино». Он пел: Группа крови на рукаве, мой порядковый номер на рукаве… Она смеялась: Андрей, у тебя слуха нет. Он обижался: Это не слух, это душа.
— У тебя душа пела, — сказала она лифту. — А теперь она молчит.
Она поднялась к двери своего тайнхауса по лестнице. Открыла дверь. Зашла в дом.
Всё было на своих местах. Кресло Андрея — пустое. Диван — пустой. Кровать — пустая. Она разулась, прошла на кухню, поставила продукты.
И тут она услышала.
Из ванной доносился звук — капала вода. Кап-кап-кап. Ритмично, как метроном.
Она не оставляла кран открытым. Она помнила — закрыла.
Ирина подошла к ванной. Толкнула дверь.
Кран был закрыт.
Но на дне ванны лежала мокрая синяя зубная щётка.
Та самая. Которую она утром завязала в пакет и выбросила.
— Нет, — сказала она. — Нет, этого не может быть.
Она открыла мусорное ведро под раковиной. Пластиковый пакет с щёткой был на месте. Завязанный узлом. Она развязала — внутри лежала синяя щётка. Сухая.
Ирина перевела взгляд на ванну. Вторая щётка. Такая же. Синяя, потёртая, мокрая.
— Две щётки, — прошептала она. — У него была одна. Я выбросила одну. Откуда вторая?
Она взяла мокрую щётку. Поднесла к лицу. Понюхала.
Пахло мятой. Его пастой. Она не покупала мятную пасту два года.
— Андрей, — сказала она в пустоту. — Это ты? Ты вернулся? Ты шутишь надо мной?
Тишина.
Только капли воды падали с щётки на пол. Кап. Кап. Кап.
Она вышла из ванной, закрыла дверь, села на пол в коридоре, обхватив колени.
— Я схожу с ума, — сказала она. — Я правда схожу с ума.
Она просидела так час. Может, два. Не знала. Время потеряло смысл.
Потом встала, зашла в спальню, достала из тумбочки пузырёк с таблетками. Высыпала в ладонь две — как прописал психиатр. Проглотила, запила водой из стакана, который стоял на тумбочке со вчерашнего дня.
Легла на кровать. На его сторону. Свернулась калачиком.
— Андрей, — прошептала она, закрывая глаза. — Если это ты, дай знак. Только не щёткой. Я боюсь щёток.
Никто не ответил.
Она заснула.
Ей приснился Андрей. Молодой, здоровый, в той самой серой футболке без дырок. Он улыбался и говорил:
— Ирка, ты чего боишься? Это просто щётка. Ты сама её намочила во сне.
Она хотела ответить, но не могла. Он взял её за руку и сказал:
— Я рядом. Всегда рядом. Даже когда ты не видишь.
Она проснулась в слезах.
В квартире было темно. Ночь.
Ирина встала, пошла на кухню, включила чайник.
— Ты не рядом, — сказала она. — Тебя нет. А щётка есть. И я не знаю, что делать.
Чайник закипел. Она заварила чай — тот самый, бергамотовый, который любил Андрей. Себе она заваривала чёрный, без ничего. Но сегодня почему-то взяла его.
Попила. Поставила кружку в раковину.
И пошла в ванную перед сном.
В раковине лежала синяя зубная щётка.
Мокрая.
Она не плакала. Она смотрела на неё и чувствовала, как что-то внутри неё ломается. Окончательно. Бесповоротно.
— Я выброшу тебя завтра, — сказала она щётке. — Каждое утро я буду тебя выбрасывать. А ты будешь возвращаться. И я буду думать, что схожу с ума. Или что ты вернулся.
Она легла спать.
Не на его сторону. На свою.
Впервые за два года.
И ей показалось — или подушка пахла кедром? Его гелем для душа.
Или показалось.
Она закрыла глаза.
— Спокойной ночи, Андрей.
Тишина.
Но ей показалось — или кто-то прошептал в ответ?
Она не знала.
И боялась узнать.
---
— Вчера я выбросила щётку в мусоропровод. Спустилась на первый этаж, открыла железную заслонку, бросила. Слышала, как она бумкнула о стенки. Сегодня утром она снова лежала в раковине. Мокрая. Тёплая. Как будто только что кто-то ею пользовался. Или я сама. Я уже ничего не понимаю.
Ирина сидела в кабинете психиатра. Доктор Голубев — мужчина за пятьдесят, с добрыми усталыми глазами и аккуратными усами — слушал её, не перебивая.
— Ирина, — сказал он наконец. — Вы принимаете таблетки?
— Да.
— Каждый день?
— Каждый.
— В одно и то же время?
— Я ставлю будильник.
Доктор Голубев кивнул, сделал пометку в блокноте.
— А снотворное?
— Тоже пью.
— И всё равно видите странные вещи? Находите предметы, которые не могли там оказаться?
— Я не вижу. Я нахожу. Это разные вещи. Я не галлюцинирую. Щётка реальна. Я могу её потрогать, понюхать, намочить. Она существует. Но я же её выбросила. Как она вернулась?
Доктор Голубев помолчал. Потом сказал:
— Ирина, помните, мы с вами говорили о посмертном расстройстве? О том, что мозг иногда не может принять потерю и начинает воспроизводить присутствие умершего?
— Я не воспроизвожу. Я не покупаю новую щётку каждую ночь. У меня нет на это денег. И времени.
— Вы ходите во сне, Ирина. Это одно из побочных действий ваших препаратов. Лунатизм. Вы встаёте, идёте в ванную, мочите щётку, кладёте в раковину. А утром не помните.
— Я выбросила щётку в мусоропровод. Как я могла достать её оттуда во сне? Спуститься на первый этаж, открыть заслонку, залезть рукой в мусор?
Доктор Голубев вздохнул.
— У вас есть запасные щётки? В ящике? В шкафчике?
— Нет. У него была одна. Я её выбросила. Теперь она возвращается.
— Откуда вы знаете, что это та же самая щётка? Может, вы просто не выбрасывали её. Может, вам кажется, что вы её выбросили. Мозг иногда подменяет воспоминания.
Ирина встала. Её трясло.
— Вы мне не верите?
— Я вам верю. Я верю, что вы так чувствуете. Но я врач, и моя задача — найти причину. А причина почти всегда внутри, а не снаружи.
— Вы думаете, я сумасшедшая.
— Я думаю, что вы скорбящая вдова, которая не может отпустить мужа. Это не безумие, Ирина. Это горе. А горе лечится временем и терпением.
— Два года, — сказала она. — Два года прошло. А щётка всё возвращается. И еда пропадает из холодильника. И кресло его тёплое бывает. Я что, сама всё это делаю во сне?
— Возможно, — сказал доктор Голубев. — Лунатизм бывает очень сложным. Люди встают, едят, ходят, разговаривают. А потом не помнят.
— Я никогда не ходила во сне.
— Раньше — нет. А теперь — да. Таблетки, стресс, депрессия. Мозг меняет свои привычки.
Он выписал ей новый рецепт — другие таблетки, сильнее.
— Попробуйте эти. И постарайтесь не оставаться одной. Сходите к подруге, к сестре, к кому-нибудь. Вам нужно общение.
— У меня никого нет. Только я.
— Тогда приходите в группу поддержки. Я дам адрес. Там женщины, которые потеряли мужей. Вы сможете поговорить.
Ирина взяла рецепт и адрес. Вышла из кабинета. В коридоре села на стул, закрыла лицо руками.
— Андрей, — прошептала она. — Ты видишь, что со мной делают? Они хотят, чтобы я поверила, что я сумасшедшая. А может, я и правда сумасшедшая. Может, я сама всё это делаю. Может, я встаю ночью, ем сыр, сижу в твоём кресле, мочу твою щётку. И не помню.
Она убрала руки. Посмотрела на потолок. Белый, казённый, с трещиной.
— Я должна узнать правду. Перестану пить таблетки. И посмотрю, что будет.
Она разорвала рецепт в клочья. Бросила в урну. Пошла на выход.
---
Дома она открыла холодильник.
Бутылка молока была открыта. Не ею. Она покупала молоко вчера, запечатанное. Плёнка под крышкой была целой. Сегодня плёнки не было. Молока в бутылке осталось на треть меньше, чем было.
— Я не пила молоко, — сказала она вслух. — Я не открывала. Но, может, открыла. Во сне.
Она достала хлеб. Хлеб был начат. Два куска отсутствовали. Она помнила — вчера купила свежий батон, положила в хлебницу, не отрезала ни куска.
— Может, отрезала. Не помню.
Сыр — на нём были следы ножа. Колбаса — два кружка пропало. Масло — кто-то мазал его на хлеб, остались крошки на крышке.
— Я. Я сама. Лунатизм.
Она закрыла холодильник. Села на табуретку.
— Если я это делаю во сне — значит, я не сплю. Я хожу, ем, открываю холодильник. Но я должна просыпаться от этого. Холодильник шумит, свет зажигается. Почему я не просыпаюсь?
Она не знала ответа.
В тот вечер она не стала запирать дверь на цепочку. Поставила на пол в коридоре стакан с водой — если она будет ходить во сне, она заденет стакан, вода прольётся, она проснётся. Легла спать. Заснула быстро.
Проснулась в три часа ночи.
Стакан стоял на месте. Вода не пролилась.
Но кресло Андрея было развёрнуто. Не к окну — к её кровати.
Она села. Посмотрела на кресло.
— Я сама его повернула? Во сне?
Она встала, подошла к креслу. Дотронулась до подлокотника.
Тёплый.
— Я сидела в нём. Во сне. Я села, повернула к себе, посидела. И ушла. А утром не помню.
Она повернула кресло обратно. Легла. Не спала до утра.
На следующий день она решила проверить себя.
Купила камеру. Маленькую, китайскую, которая пишет видео по движению. Поставила на кухне, направила на холодильник и на входную дверь.
— Если я хожу во сне — камера запишет. И я увижу себя. И поверю.
Она включила камеру в десять вечера. Легла спать.
Проснулась в семь утра. Сердце колотилось. Она побежала к камере, подключила к ноутбуку, открыла файл.
Ночь. Тёмная кухня. Час ночи — ничего. Два часа — ничего. Три часа — ничего.
Четыре часа.
На записи появилась фигура.
Ирина замерла.
Фигура вошла на кухню. Не спеша. Подошла к холодильнику, открыла его, достала молоко, отпила из горлышка. Поставила обратно. Достала сыр, отрезала кусок, съела. Потом подошла к раковине, взяла что-то — Ирина не разглядела — и вышла.
Лица фигуры не было видно. Только силуэт. Женский. В длинной ночной рубашке. Волосы распущены.
— Это я, — прошептала Ирина. — Это моя рубашка. Мои волосы. Это я хожу по ночам.
Она перемотала запись. Посмотрела ещё раз. Фигура двигалась плавно, уверенно, как будто не спала, а бодрствовала.
— Я не помню этого. Ничего не помню.
Она перемотала на то место, где фигура вышла с кухни. Проследила — та пошла в ванную. Через пять минут вернулась, прошла в спальню. И всё.
Ирина закрыла ноутбук. Села на пол.
— Это я. Всё это время я сама. Я встаю ночью, ем, хожу, сижу в его кресле, мочу его щётку. А потом забываю. Я сумасшедшая. Не кто-то другой. Я.
Она заплакала. Не от страха — от облегчения. Теперь она знала. Не было никакого чужого. Был только её собственный больной мозг.
Она выключила камеру, убрала в ящик. Пошла на кухню, выбросила все продукты, которые могли пропадать — сыр, колбасу, масло. Решила: не будет покупать еду, которую можно съесть ночью. Купит только то, что нужно варить. Сырое мясо, крупы, макароны. Во сне она не будет варить. Слишком сложно.
Она перестала пить таблетки. Не все — только снотворное. Решила: если не будет спать глубоко, не будет ходить во сне.
Первую ночь без снотворного она почти не спала. Ворочалась, смотрела в потолок, считала до тысячи. Заснула под утро.
Проснулась от того, что кто-то звонил в дверь.
Люба.
— Ира, ты чего не открываешь? Я стучала полчаса.
— Я спала.
— Спала? В два часа дня?
Ирина посмотрела на часы. Два часа дня. Она проспала почти до вечера.
— Устала, — сказала она. — Не спала ночью.
— А чего не спала?
— Таблетки перестала пить.
Люба охнула.
— Ира, ты что? Нельзя резко бросать! Тебе врач сказал!
— Врач сказал, что я хожу во сне из-за таблеток. Я проверила — записала на камеру. Это я. Я встаю ночью, ем, хожу. И не помню.
Люба помолчала. Потом сказала тихо:
— Ирочка, а ты уверена, что на записи была ты? Может, кто-то другой?
— Другой? Кто? У меня никого нет. И фигура была женская, в моей рубашке, с моими волосами.
— Ну, мало ли, — Люба отвела глаза. — Сейчас всякое бывает.
— Что вы имеете в виду?
— Ничего, ничего. Просто… ты бы замок сменила. На всякий случай.
— Замок? Зачем? У меня ключи только у меня.
— Ну, мало ли, — повторила Люба и ушла.
Ирина закрыла дверь. Замок? Зачем менять замок, если она сама ходит по ночам?
Но слова Любы засели в голове. Весь день она думала о них. А вечером пошла в хозяйственный магазин, купила новый замок — надёжный, с двумя ключами. Поставила сама. Второй ключ положила в тумбочку.
— Теперь никто не войдёт. Даже я во сне — не открою, потому что замок новый, непривычный.
Она легла спать без снотворного. Заснула быстро — усталость взяла своё.
Проснулась в пять утра от тишины. Села на кровати.
В квартире было тихо. Обычная утренняя тишина.
Она встала, пошла на кухню. Холодильник был закрыт. Молоко не пропало. Сыр — на месте.
— Не вставала, — сказала она. — Не ходила.
Она заглянула в ванную.
Раковина была пуста.
Никакой щётки.
Ирина выдохнула. Впервые за много недель — выдохнула свободно.
— Это были таблетки. Только таблетки. Теперь я их не пью — и всё прошло.
Она сварила кофе, села в кресло Андрея — теперь уже не боялась, потому что знала: она сама его поворачивала, сама в нём сидела. Выпила кофе, посмотрела в окно.
— Андрей, — сказала она. — Я справлюсь. Без таблеток. Без врачей. Без твоей щётки.
Она улыбнулась. Впервые за два года — искренне, не через силу.
Но вечером, когда она вернулась с работы, дверь в квартиру была приоткрыта.
Она помнила — закрывала. На новый замок. На два оборота.
Ключ лежал в тумбочке. Второй ключ. Она проверила — на месте.
— Как дверь открылась?
Она зашла в квартиру. Всё было на своих местах. Ничего не пропало. Ничего не сдвинуто.
Но на кухне, на столе, лежала синяя зубная щётка.
Мокрая.
Ирина смотрела на неё и не могла дышать.
— Этого не может быть, — сказала она. — Я не пью таблетки. Я не хожу во сне. Я поменяла замок.
Она подошла к щётке, взяла её. Вода была тёплой.
— Кто-то был здесь. Не я. Потому что я не могла открыть новый замок во сне.
Она проверила камеру — ту самую, китайскую. Включила запись.
Ночь. Тёмная кухня.
В три часа утра дверь открылась. Кто-то вошёл. Маленькая фигура, низкая, сгорбленная. Не женщина. Не мужчина. Лица не видно — фигура была в капюшоне, в тёмной одежде.
Фигура прошла на кухню, положила на стол щётку, открыла холодильник, достала что-то, съела. Потом вышла. Дверь закрылась.
Всё.
Ирина пересмотрела запись пять раз.
— Это не я, — прошептала она. — Это не я. Я не такая маленькая. Я не хожу сгорбившись. Это кто-то другой. Кто-то, кто живёт в моей квартире. Кто-то, кто заходит, когда я сплю.
Она закрыла ноутбук. Села на пол, обхватив колени.
— Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Всё это время я думала, что схожу с ума, а рядом кто-то был. Кто-то, кто хотел, чтобы я поверила в своё безумие.
Она встала. Подошла к стене, прижалась лбом.
— Кто ты? Как ты входишь? Как ты узнал про щётку? Зачем ты это делаешь?
Никто не ответил.
Но теперь она знала — она не одна или одна и сошла с ума, совсем.
И это было страшнее, чем безумие.
---
— Я не спала эту ночь. Сидела на кухне, смотрела на дверь. Ждала. В четыре утра услышала звук — тихий, скребущий, как будто мышь скребётся за стеной. Я подошла к стене, приложила ухо. Звук шёл не от соседей. Изнутри. Из нашей стены. Как будто кто-то ползёт там, внутри.
Ирина сидела на полу в гостиной, обхватив колени. Камера с ночной записью лежала рядом — она пересмотрела её уже десять раз. Маленькая сгорбленная фигура в капюшоне входит в ванную, мочит щётку, ест еду из холодильника, уходит. Дверь закрывается сама. Ключа не видно.
— Как ты входишь? — спросила она пустой дом. — Я поменяла замки на входной двери. Ключи у меня. Ты не мог открыть.
Тишина.
Она встала, прошла на второй этаж, в спальню, села на кровать — на свою сторону, не на его. Теперь она боялась спать на его стороне. Боялась, что проснётся и увидит кого-то рядом.
— Андрей, если ты меня слышишь, — сказала она, — дай знак. Не щёткой. Не едой. Чем-то, что я пойму. Я знаю, что это ты. Хотя ты не стал бы пугать меня. Ты не стал бы прятаться. Ты бы пришёл и сказал: Ирка, я вернулся. Даже если бы ты был призраком. Хотя ты призрак и ты ходишь тут и мочишь щётку. Бред.
Она закрыла глаза. Представила его лицо — улыбчивое, с ямочками на щеках, с родинкой над губой. Он смеётся, говорит: Ирка, ты чего боишься? Это просто мыши. В старых домах всегда мыши.
— У нас не мыши, — сказала она. — У нас кто-то. Кто-то, кто живёт здесь. С нами. С тобой и со мной. Или уже без тебя. Только со мной.
Она открыла глаза. Посмотрела на пол. На старый ковёр — бордовый, с длинным ворсом, который Андрей привёз с бабушкиной дачи. Она сто раз хотела его выбросить, он сто раз говорил: Не выкидывай, Ирка, это память. Она не выкинула.
Ковёр лежал ровно. Но она вдруг заметила — в углу, у стены, под плинтусом, что-то темнеет. Щель. Небольшая, но заметная. Из щели тянуло холодом.
— Сквозняк, — сказала она. — Откуда здесь сквозняк, окна закрыты?
Она встала, подошла к стене. Встала на колени, прижала ладонь к щели. Холодный воздух дул оттуда — не сильный, но явный. Как из подвала.
— У нас нет подвала, — сказала она. — Мы в таунхаусе. Под нами — фундамент и земля. Соседи справа и слева. У них такие же дома. Общего подвала нет.
Она постучала по полу. Звук был глухой — не пустой, не полый. Обычный. Но холод шёл.
Она взяла нож из кухни — тот, которым резала хлеб. Всунула лезвие в щель между половицей и плинтусом. Надавила.
Половица не поддалась.
— Странно, — сказала она.
Она попробовала другую. Третью. Четвёртую.
Пятая половица чуть приподнялась.
Ирина поддела её, потянула. Половица вышла с глухим стуком.
Под ней была темнота.
— Что это? — прошептала она.
Она заглянула в отверстие. Сначала ничего не разглядела — только черноту. Потом достала телефон, включила фонарик, посветила.
— Господи, — выдохнула она.
Под половицей был не пустота. Не чердак. Не вентиляция.
Там была маленькая дверца. Железная, ржавая, старая, с потёртой металлической ручкой. Размером как для ребёнка — не больше тридцати сантиметров в ширину. Ручка блестела — видимо её часто трогали. Возможно недавно. Очень недавно.
— У нас нет подвала, — повторила она. — Я знаю этот дом. Мы купили его у застройщика. Проект. Чертежи. Там не было никакого подвала.
Она протянула руку, взялась за ручку. Металл был холодным. Ледяным.
Она потянула.
Дверца открылась. Со тихим скрипом — старым, давно не смазанным. Из открывшегося проёма пахнуло сыростью, плесенью, чем-то кислым — запахом старого подвала, в котором никто не проветривал годами.
— Там кто-то есть? — спросила она в темноту.
Никто не ответил.
Она посветила фонариком внутрь. Увидела лесенку. Маленькие ступеньки — как для ребёнка. Или для очень низкого человека. Деревянные, старые, кое-где подгнившие. Они уходили вниз, в темноту. Сколько их — неизвестно. Фонарик выхватывал только первые три-четыре, а дальше — чернота.
— Я должна спуститься, — сказала она себе. — Я должна узнать, что там.
Она боялась. Боялась так, как не боялась даже в тот день, когда Андрею сказали, что он умирает. Тогда был страх потери. Сейчас был другой страх — страх неизвестности. Страх того, что может жить под её полом.
Она сунула телефон в карман, взяла нож — на всякий случай. Встала на колени, просунула ногу в проём. Лаз был узкий. Еле влезла.
— Господи, какая же я большая для этой лестницы, — сказала она. — Кто здесь лазает? Дети?
Она начала спускаться. Ступенька за ступенькой. Дерево скрипело, но держало. Пахло всё сильнее — кислым, прелым, чем-то сладковатым, как от гниющих фруктов.
Она считала ступеньки. Пять. Десять. Пятнадцать. Двадцать.
— Мы уже должны быть под землёй, — прошептала она. — Под фундаментом. Но лестница идёт дальше. И стены вокруг — не бетонные, не кирпичные. Земляные. Как в погребе.
Двадцать пять. Тридцать.
Она остановилась. Фонарик выхватил внизу пол. Земляной, утрамбованный, влажный. Она спустилась ещё на три ступеньки и встала на него.
Подвал. Кругом плесень, паутины.
Она стояла в подвале. Под своим домом. Под фундаментом. Под землёй.
— Этого не может быть, — сказала она. — В проекте не было подвала. Я помню чертежи. Мы с Андреем смотрели их вместе. Он сказал: Хороший дом, Ирка. Компактный. Ничего лишнего. А здесь — лишнее. Целый этаж.
Она подняла фонарик, посветила вокруг.
Подвал был небольшим. Метра три на три, не больше. Стены — земляные, вокруг подпорки из дерева. Потолок низкий — она почти касалась его головой. Пол земляной, влажный, в некоторых местах — лужицы.
В углу стояла деревянная лежанка. Тряпки, старые одеяла, подушка без наволочки — серая, в пятнах. Всё в плесени. Всё пропахло тем самым кислым запахом. Запахом долгого одиночества.
Рядом — горы мусора, пустые банки. Из-под тушёнки, из-под сгущёнки, из-под пива. Алюминиевые, жестяные, стеклянные. Штук двести, не меньше. И пластиковые бутылки из-под воды — пустые, смятые.
Ещё рядом — окурки. Много окурков. Горы. И спички. И старые зажигалки — прозрачные, с жёлтым корпусом, такие продавали в девяностых.
— Кто-то живёт здесь, — сказала Ирина. — Кто-то живёт подо мной. Долго. Очень долго.
Она посветила на стены.
В стенах были дыры. Небольшие, тёмные, неправильной формы. Одна — в левой стене, высотой сантиметров пятьдесят, шириной сантиметров сорок. Вторая — в правой, поменьше. Третья — в углу, за лежанкой, почти у самого пола. Четвёртая — в дальней стене, почти незаметная, прикрытая рваной тряпкой.
— Туннели, — прошептала она. — Тут есть туннели. В земле. Под домом. Под соседними домами.
Она подошла к ближайшей дыре, заглянула. Фонарик выхватил узкий лаз, уходящий в темноту. Стены лаза были земляными, кое-где укреплёнными досками — старыми, гнилыми, черными досками.
— Кто-то строил это. Долго. Годами.
Она присела на корточки, посветила внутрь. Лаз уходил далеко — фонарик не доставал до конца. Где-то в глубине, очень далеко, послышался звук — скребущий, похожий на тот, что она слышала ночью.
— Там кто-то есть, — сказала она, отшатнувшись. — Там кто-то живёт. Или ходит.
Она обошла подвал. В каждом углу — дыры. Маленькие, низкие, узкие. Для ребёнка.
— Но это же не ребёнок, — сказала она. — Ребёнок не может жить один под землёй. Ребёнок бы умер. Или его нашли бы. Хотя, подросток может. Сбежал из дома.
Она произнесла это и вздрогнула. Почему-то это было страшнее, чем если бы она нашла труп или призрака. Потому что маленький взрослый человек — он существует. Он живёт где-то рядом. Он ходит по ночам.
Она посветила на лежанку. Пригляделась. На тряпках лежала старая мужская рубашка — клетчатая, в красную и чёрную клетку. Андрей носил такие. У него была точно такая же. Ирина подарила её ему на день рождения. Он сказал: Ирка, ты мне клоуна купила? А сам носил. Любил.
— Откуда здесь эта рубашка? — спросила она. — Андреева рубашка. Я её не выбрасывала. Она висела в шкафу. На втором этаже. Как она попала сюда?
Она потянулась к рубашке, взяла в руки. Ткань была старой, выцветшей, с дырами на локтях. Но это была та самая рубашка. Она помнила — на воротнике была маленькая заплатка. Андрей прожёг её утюгом, а она пришила заплатку — криво, как всегда. Андрей смеялся: Ирка, ты могла бы стать хирургом, твои швы убивают.
— Кто принёс её сюда? — спросила она. — Я не приносила. Я не спускалась сюда никогда. Или я и вырыла это место? Это делаю я сама?!
Она положила рубашку на место. Посмотрела на стены. На дыры. На туннели.
— Я или он ходит по этим туннелям. Под моим домом. Под соседскими домами. Может, он живёт не только подо мной. Может, он живёт под всем кварталом.
Она вспомнила звуки, которые слышала ночью — скребущие, шуршащие. Она думала — мыши. А это был он. Он ползал в своих тоннелях. Приходил к ней. Чистил зубы щёткой Андрея. Ел её еду. Сидел в его кресле. Брал его рубашки.
— Зачем? — прошептала она. — Зачем ты это делаешь?
Она села на земляной пол, прямо в лужу. Холод пробрал до костей. Она не чувствовала.
— Я не сумасшедшая, — сказала она. — Я не сумасшедшая. Всё это время я думала, что схожу с ума, а подо мной жил человек. Маленький человек. Который вылезал ночью и делал всё это. Или этот человечек и есть моё второе я?
Она встала. Решила подняться наверх, вызвать полицию.
Но перед уходом она посветила фонариком в самый большой туннель — тот, что в левой стене.
Свет ушёл далеко. И там, в глубине, что-то блеснуло. Что-то металлическое.
Она присела, вгляделась. Фонарик выхватил кусок старой трубы. И рядом — маленькую дверцу. Такую же, как у неё в спальне. Точно такую же. С такой же ручкой.
— Там выход, — сказала она. — В другой дом. К соседям. Или ещё куда-то.
Она хотела залезть в туннель. Но побоялась. Он слишком узкий. Она застрянет. Её плечи шире, чем этот лаз.
— Я вернусь с полицией, — сказала она. — Пусть они лезут.
Она поднялась по лесенке. Ступенька за ступенькой, тяжело дыша, цепляясь руками за края. Вылезла в спальню. Села на пол, закрыла дверцу, положила половицу на место, задвинула ковёр.
— Всё, — сказала она. — Теперь я знаю.
Она взяла телефон, набрала Сомова — следователя, который в прошлый раз закрыл дело о пропавших продуктах.
— Алло? Сомов слушает.
— Майор, это Ирина Петрова. Мы с вами говорили месяц назад. Пропадали продукты из холодильника.
— А, помню. Вы нашли что-то?
— Да. У меня под полом подвал. И кто-то там живёт. Я спускалась. Там лежанка, банки, окурки. И туннели. В стенах. Он ходит под землёй, под соседними домами.
Сомов помолчал.
— Ирина, вы сказали — под полом?
— Да. В спальне. Под ковром. Дверца. Лесенка. Подвал.
— Вы в таунхаусе живёте?
— Да.
— У вас по документам есть подвал?
— Нет. Не должно быть. Но он есть. Я стояла в нём.
— Ирина, там фундамент, бетон несколько метров, и вот ещё что, — Сомов замялся, — вы давно были у психиатра?
Она бросила трубку.
— Никто не верит, — сказала она. — Все думают, что я сумасшедшая. Даже когда я нашла доказательства.
Она села на кровать. Посмотрела на ковёр. На половицу под ним.
— Я покажу им. Я спущусь с камерой. Сниму всё. И тогда они поверят.
Она достала телефон, включила запись. Снова откинула ковёр, поддела половицу. Заглянула вниз. Дверца была на месте. Она открыла её, навела телефон.
— Сейчас, — сказала она. — Я сейчас всё сниму.
Она начала спускаться. Телефон в одной руке, другой держалась за ступеньки. Свет выхватывал стены, лесенку, темноту внизу.
Она спустилась. Посветила вокруг — лежанка, банки, окурки. Всё на месте.
— Это подвал под моим домом, — сказала она в камеру. — Здесь кто-то живёт. Вот его вещи.
Она медленно поворачивала телефон, снимая каждый угол.
Потом подошла к туннелю. Заглянула внутрь. Фонарик выхватил ту же маленький лаз в земле вдалеке.
— Там вероятно другой выход, — сказала она. — В другой дом. К соседям.
Она хотела выключить камеру и подняться, но в этот момент из туннеля донёсся звук.
Скребущий. Ближе, чем в прошлый раз. Гораздо ближе.
Ирина замерла. Направила телефон в туннель.
В темноте что-то шевелилось. Маленькое, тёмное, сгорбленное. Оно ползло. К ней. Медленно, но уверенно.
— Кто там? — спросила она.
Шевеление прекратилось. Наступила тишина. Такая густая, что звон в ушах стал невыносимым.
— Выходи, — сказала она. — Я не трону тебя. Я просто хочу посмотреть на тебя.
Тишина.
Потом из темноты блеснули два глаза. Маленькие, мутные, белесые. Они смотрели на неё из глубины туннеля.
Ирина не могла двинуться. Она смотрела в эти глаза и чувствовала, как страх парализует её тело.
— Выходи, — повторила она шёпотом.
Глаза моргнули. И исчезли.
Звук — скребущий, удаляющийся. Потом тишина.
Ирина выключила камеру, сунула телефон в карман. Побежала к лестнице, вскочила на ступеньки, полезла наверх. Руки скользили, ноги дрожали. Она вылетела в спальню, захлопнула дверцу, накинула половицу, навалилась сверху.
— Там кто-то есть, — сказала она. — Живой. Он смотрел на меня.
Она сидела на полу, тяжело дыша, и не могла остановить дрожь.
— Я не сумасшедшая, — повторяла она. — Я не сумасшедшая.
Но теперь она знала — под ней живёт не просто кто-то. Под ней живёт тот, кто не хочет, чтобы его видели. И она видела его глаза.
Маленькие, мутные, белесые глаза в темноте.
Она никогда их не забудет.
Я не спала. Всю ночь сидела на кровати, смотрела на ковёр, под которым была дверца. Боялась закрыть глаза. Боялась, что он вылезет, пока я сплю. Боялась, что он уже здесь. В комнате. В темноте. Дышит рядом.
Ирина сидела на кровати, обхватив колени. За окном светало. Первые лучи солнца пробивались сквозь шторы, падали на пол, на ковёр, на ту самую половицу, которая скрывала вход в подвал.
— Я должна проверить, — сказала она. — Должна убедиться, что мне не приснилось.
Она встала. Ноги дрожали. Подошла к ковру, откинула его. Половица лежала на месте. Дверца под ней была закрыта.
Она присела на корточки, прижала ухо к полу.
Тишина.
Ни звука. Ни скрежета, ни дыхания, ни шагов.
Она выдохнула. Встала, пошла в ванную.
На раковине лежала её розовая щётка. Одна. Андреевой синей не было. Была только её и она была ухая. Сухая. В первый раз за много недель — сухая.
— Не выходил этой ночью, — сказала она. — Боится. Или прячется.
Она умылась, почистила зубы, вернулась в спальню. Села на кровать, взяла телефон. Открыла галерею.
Вчерашнее видео с подвалом было на месте. Она включила его. Тёмный подвал, лежанка, банки, окурки. И в конце — её голос: «Кто там?», потом тишина, потом глаза в темноте.
— Не приснилось, — сказала она. — Всё по-настоящему.
Она переоделась, натянула джинсы, свитер, кроссовки. Взяла телефон, проверила заряд — шестьдесят процентов. Хватит. Взяла нож — тот самый, кухонный. Подошла к ковру, откинула его. Поддела половицу ножом, подняла.
Дверца была на месте. Закрыта.
Она взялась за ручку. Холодный металл обжёг пальцы.
— Я спускаюсь, — сказала она. — Я должна его увидеть. Должна понять, кто он.
Она открыла дверцу. Из проёма пахнуло сыростью, кислым запахом, страхом.
Она включила фонарик на телефоне, сунула телефон в карман кофты — так, чтобы светил наружу. Встала на колени, просунула ногу на первую ступеньку.
— Только бы не застрять, — прошептала она.
Она начала спускаться. Медленно, осторожно, держась за края лестницы одной рукой, второй придерживая кофту, чтобы свет не погас. Луч фонарика прыгал, выхватывал то стену, то ступеньку, то темноту внизу.
Пять ступенек. Десять. Пятнадцать.
— Я иду, — сказала она громко. — Я знаю, что ты там. Не прячься.
Двадцать. Двадцать пять.
Тишина. Только её дыхание и скрип старого дерева.
Тридцать ступенек. Она спустилась. Встала на земляной пол.
Подвал встретил её той же сыростью, тем же запахом. Она вынула телефон из кармана, подняла над головой, посветила вокруг.
Лежанка на месте. Банки. Окурки. Рубашка Андрея.
— Ты здесь? — спросила она. — Я знаю, что ты здесь. Выходи.
Тишина.
Она повернулась к туннелю — тому самому, большому, в левой стене. Направила свет внутрь.
Ничего. Пустота. Только земляные стены и темнота вдали.
Она подошла к другому туннелю — маленькому, в правой стене. Заглянула.
Ничего.
— Он ушёл, — сказала она. — Испугался. Или спит где-то в глубине.
Она обошла подвал, посветила в каждый угол, в каждую дыру. Никого.
— Может, его и не было, — сказала она себе. — Может, я всё выдумала. Может, тот, кого я видела на камере, — просто тень. Моя галлюцинация.
Она почти поверила в это. Почти успокоилась.
И в этот момент экран телефона моргнул.
— Низкий заряд батареи, — высветилось на экране.
Ирина замерла.
— Нет, только не сейчас, — сказала она.
Экран моргнул ещё раз. И погас.
Темнота.
Полная, абсолютная, непроглядная темнота. Без единого лучика света.
— Нет! — крикнула она. — Включись! Пожалуйста, включись!
Она нажала на кнопку включения. Ничего. Нажала ещё раз — телефон издал короткий писк и снова затих. Экран оставался чёрным.
— Чёрт, чёрт, чёрт! — Она трясла телефон, как будто это могло помочь.
Тьма вокруг стала плотной, осязаемой. Она давила на глаза, на лёгкие, на сердце. Ирина вытянула руки вперёд, пытаясь нащупать стену. Пальцы коснулись чего-то мягкого, вязкого — тряпки. Лежанка.
— Не туда, — сказала она.
Она повернулась. Сделала шаг в другую сторону. Нога провалилась в пустоту — туда, где начинался туннель. Она упала на колени, боль обожгла кости.
— Вставай, — сказала она себе. — Вставай, иначе ты останешься здесь навсегда.
Она поднялась. Пошла на ощупь, касаясь стен, пола, воздуха. Пальцы скользили по сырой земле, по шершавому кирпичу, по холодному металлу — банки. Она отодвинула их, пошла дальше.
— Лестница, — повторяла она. — Лестница должна быть здесь.
Она нащупала первую ступеньку. Деревянную, шершавую. Схватилась за неё обеими руками.
— Слава богу.
Она начала подниматься. Медленно, на четвереньках, потому что в темноте нельзя было иначе. Ступенька за ступенькой. Колени болели, руки скользили, сердце колотилось где-то в горле.
— Десять, — считала она. — Одиннадцать. Двенадцать.
На тринадцатой ступеньке она услышала звук.
Скребущий. Сзади. Снизу.
Она замерла.
Звук повторился. Ближе.
— Ты здесь, — прошептала она. — Ты всё это время был здесь. Прятался в темноте. Ждал.
Скребущий звук стал громче. Кто-то полз по туннелю. Кто-то маленький, быстрый, уверенный в темноте.
Ирина полезла быстрее. Ступенька за ступенькой, не считая, не думая, только вперёд. Руки скользили, ноги подкашивались. Гнилая деревянная ступенька обломилась и она полетела вниз. Она упала лицом в твёрдую землю, разбила губу обо что-то, почувствовала вкус крови.
— Вставай, — сказала она. — Вставай, он тебя догонит.
Она присела, начала искать свой телефон, выпавший из рук. Вот он.
И вдруг — чудо.
Экран телефона засветился. Сначала тускло, потом ярче. Фонарик включился сам.
— Заряд есть немного, — прошептала она. — Четыре процента. Но хватит.
Свет вырвал из темноты ступеньки, стены, её собственные дрожащие руки. И — фигуру внизу.
Он сидел в углу подвала, сжавшись в комок. Маленький — около метра ростом. Лысый, с длинной спутанной бородой, в грязной рваной одежде. Глаза мутные, белые, как у слепого — но он видел. Он смотрел прямо на неё.
— Гадина, — сказал он. Голос хриплый, как у старого пса. — Ты меня нашла. А я так старался, чтобы ты думала, что сходишь с ума. Теперь я тебя убью.
Ирина не могла двинуться. Страх сковал её тело.
Человек встал на четвереньки. Как паук. Он пополз к ней — быстро, ловко, несмотря на свою маленькую фигуру. Его пальцы — длинные, тонкие, с грязными ногтями — царапали земляной пол.
— Постой, — сказала Ирина, выставив руку с телефоном с фонариком вперед перед собой как оберег, пятясь вверх к лестнице. — Постой! Скажи, что происходит! Я хочу знать.
Он остановился. Склонил голову набок, как собака.
— Зачем тебе знать? — прохрипел он. — Ты всё равно скоро умрёшь. Я съем тебя.
— Тогда скажи перед смертью. Кто ты? Зачем ты это делал?
Он помолчал. Потом сел на пол, скрестив ноги.
— Я живу здесь пять лет, — сказал он. — Сделал лаз из подвала в квартиру. Через щель в полу за ванной. Там доска отходила, я расширил. Выходил по ночам. Ел вашу еду. Сидел в вашем кресле. Потом твой муж помер. Рак, да? Я слышал, как ты плакала. Мне было жаль тебя. А потом я придумал план. Чистил зубы щёткой твоего мужа. Хотел, чтобы ты думала — он вернулся. Чтобы ты свихнулась и покончила с собой. Или тебя забрали в психушку. А я остался бы здесь. Один. В тепле. Дом наверху хороший.
— Почему ты не ушёл, когда понял, что я не схожу с ума? — спросила Ирина. — Ты же проиграл эту битву.
— Теперь нет, — сказал он. — Ты выйдешь и меня заберут. Ты уже звонила в полицию? Да? Я слышал. Ты звонила Сомову. Он не поверил. Но теперь ты выйдешь и расскажешь всё. Приедут полицейские. Найдут подвал. Найдут меня. Я не хочу в психбольницу. Я оттуда сбежал. Десять лет назад. Меня зовут Коля. Я карлик. И я не сумасшедший. Я просто хотел жить.
— Я не скажу, — сказала Ирина. — Оставайся. Живи здесь. Я не трону тебя.
Он замер.
— Врёшь, — сказал он тихо.
— Не вру.
— Все врут. Мне все врали. Мать врала, что не бросит. Врачи врали, что вылечат. Ты тоже врёшь. Как только я отпущу тебя — ты побежишь в полицию.
Он прыгнул.
Быстрее, чем она ожидала. Он вцепился ей в ногу, впился зубами. Ирина потеряла равновесие, покатилась по земле, боль пронзила спину, локти, колени. Телефон вылетел из руки, упал на земляной пол, свет ударил в потолок.
Темнота не наступила — фонарик лежал на земле и светил вверх, в сторону, в угол, создавая жуткие тени на стенах.
— Пусти! — закричала Ирина, пытаясь вырваться. Отбивалась ногами.
Он был маленьким, но сильным. Нечеловечески сильным. Он забрался на неё, прижал к земляному полу, сжал её горло своими длинными холодными пальцами.
— Ты умрёшь, — прохрипел он. — Зачем ты полезла? Зачем не оставила меня в покое? Я бы не тронул тебя. Я бы просто жил под тобой. А теперь — умрёшь.
Ирина задыхалась. Пальцы сжимались всё сильнее. В глазах потемнело.
— Отпусти, — прошептала она.
Он не отпускал.
Она рванулась, ударила его коленом в низ живота. Он охнул, но не отпустил. Тогда она вцепилась пальцами ему в лицо — нашла глаза, надавила изо всех сил.
— А-а-а! — заорал он, отшатнувшись, закрывая лицо руками.
Ирина откатилась в сторону, вскочила на ноги. Огляделась в поисках оружия. В углу подвала, у лежанки, лежал тяжёлый булыжник — серый, шершавый, размером с кулак.
Она схватила его.
Коля уже поднимался с пола и вставал снова в собачью позу. Его лицо было страшным — грязным, мокрым от слёз и крови, которую она выцарапала. Он смотрел на неё мутными кровавыми глазами и скалил жёлтые зубы.
— Ты пожалеешь, — сказал он и бросился на неё снова.
Ирина ударила первая.
Булыжник обрушился на его плечо. Он взвизгнул, но не остановился. Она ударила ещё раз — в грудь. Он пошатнулся, но устоял. Тогда она ударила в третий раз — в голову.
Он упал. Скрючился на земляном полу, застонал, закрыл голову руками.
— Я тебя я тебя, — прохрипел он. — Я тебя ща...
Ирина стояла над ним, тяжело дыша, сжимая булыжник. Телефон на полу светил ей в лицо, в потолок, в стены. Она видела его маленькое тело, его дрожащие руки, его мутные глаза, которые смотрели на неё с ужасом.
— Не рыпайся, — сказала она. — Не двигайся.
Она попятилась к лестнице, не выпуская булыжника из рук. Нащупала первую ступеньку. Вторую. Третью.
— Я тебя сдам, — сказала она. — Сиди смирно. Не высовывайся.
Он не ответил. Только лежал и стонал.
Ирина полезла наверх. Ступенька за ступенькой, не оборачиваясь. Вылетела в спальню, захлопнула дверцу, накинула половицу, придавила ковром. Схватила телефон — заряд один процент, но хватит, чтобы позвонить.
Набрала 112.
— Полицию, — сказала она. — Срочно. Ко мне в дом залез человек. Он пытался меня убить. У меня таунхаус, улица Садовая, четырнадцать. Быстрее.
Она назвала адрес. Бросила телефон. Села на пол, прижалась спиной к стене, сжимая булыжник в руках.
— Я не сумасшедшая, — повторяла она. — Я не сумасшедшая. Он существует. Он пытался меня убить.
Полиция приехала через пятнадцать минут.
Сомов был среди них.
— Ирина, — сказал он, входя в дом. — Вы в порядке?
— Там, — она показала на ковёр. — Под половицей. Дверца. Лестница. Он там. Раненый.
Сомов приказал полицейским открыть дверцу. Они спустились. Через минуту вытащили Колю — маленького, сгорбленного, в грязной одежде, с окровавленным лицом. Он сопротивлялся, вырывался, кричал.
— Пустите! Не имеете права! Я ничего не сделал! Это она на меня напала! Она меня булыжником! Я жертва!
Полицейские надели на него наручники.
— Коля, — сказал Сомов, заглядывая в его мутные глаза. — Вы сбежали из психбольницы десять лет назад. Вас искали? Нет. Потому что никто не искал карлика-шизофреника.
— Я не шизофреник! — закричал Коля. — Я нормальный! Я просто хотел жить!
— Вы жили под чужой квартирой два года. Вы пугали женщину. Вы напали на неё. Покушение на убийство. Это статьи.
— Она первая начала! Она меня булыжником! Спросите у неё!
Сомов повернулся к Ирине.
— Это правда? Вы ударили его?
— Он угрожал убить меня. Он душил меня, — сказала Ирина. — Я защищалась.
Колю увели.
У двери он обернулся. Посмотрел на Ирину своими мутными глазами.
— Ты, гадина, — сказал он. — Я выйду и найду тебя. Жди меня.
Полицейский дёрнул его за наручники, вывел из дома. Дверь закрылась.
Ирина осталась одна.
Она сидела на полу, сжимая булыжник, и смотрела на ковёр, под которым была заколоченная дверца.
— Он сказал «выйду», — прошептала она. — У него срок. Рано или поздно он выйдет.
Она встала. Нашла в телефоне мастеров по заливке бетона. Они приехали и протащив толстый шланг залили бетоном этот подвал. Затем Ирина пошла в магазин стройматериалов. Купила доски, гвозди, молоток, цемент. Вернулась домой, откинула ковёр, подняла половицу. Открыла дверцу — подвала уже не было. Бетонный пол под домом. И только еле уловимый запах — кислый, сладковатый — напоминал о том, кто там жил.
Она заколотила дверцу досками. Закрыла половицей. Задвинула ковёр.
— Всё, — сказала она. — Теперь не вылезет. Ни он, ни кто-то другой.
Она пошла в ванную. Открыла раковину. Взяла синюю зубную щётку Андрея — ту самую, мокрую, которая мучила её два года. Выбросила в мусорный пакет. Завязала узлом. Отнесла в мусорный бак на улице.
Вернулась. Легла на кровать. На свою сторону.
Впервые за два года — не слышала шагов ночью.
Но страх остался. Он въелся в неё, как тот кислый запах из подвала. Она закрывала глаза и видела мутные белесые глаза. Она засыпала и слышала хриплый голос: «Я выйду и найду тебя».
— Что будет завтра? — спросила она пустоту. — Что будет, когда он выйдет?
Никто не ответил.
Она лежала в темноте, слушала тишину и понимала — этот страх останется с ней навсегда. Даже когда она забьёт все дверцы. Даже когда переедет в другой дом. Даже через много лет.
Она будет ждать его.
Потому что он сказал — выйду. И он выйдет.
Она знала это.
— Так, я не поняла, а откуда снова появилась синяя щётка, и почему она мокрая? — Ирина села на кровати, и испугалась по настоящему...
Конец