Султан Мехмед вернулся в свои покои, где рассвет уже золотил шёлковые балдахины.
Увидев в них Айше-хатун, замершую в ожидании с лицом, бледным как пергамент фетв, сурово спросил, голос прогремел, как гром
- За что ты отдала приказ убить моё дитя в чреве Гульнуш-хатун?!
Айше рухнула на колени, слёзы хлынули рекой, руки простёрты в мольбе
- Повелитель, это ложь, клянусь Пророком! Иначе бы я не стала ожидать вас здесь - уже бежала бы в ночи!
Мехмед сощурился, ярость кипела в жилах падишаха
- Вернись в гарем, Айше! Правда непременно станет известна всем, как воля Аллаха. Тебе придётся ответить за смерть тех девушек, если в этом твоя вина - смерть ждёт тебя!
Айше, не поднимая глаз на Султана Мехмеда, медленно побрела, ноги подкашивались.
Вернувшись в гарем она замерла на месте: взгляды служанок и фавориток, евнухов жгли ненавистью, как раскалённые угли, шепот «убийца» летел со всех сторон и эхом отражался от стен.
Она поспешила скрыться в своих покоях и рухнула на ковёр, зайдясь в неистовых рыданиях.
Мир рушился под её ногами и она уже всем телом ощущала ледяное дыхание смерти.
Вошла валиде Турхан с Сулейманом-агой - лицо её было бледным от гнева, четки хлестали воздух.
Айше поднялась, опустив голову.
- Уверена, что в смерти двух девушек твоя вина, Айше, - молвила валиде ледяным тоном. - Ты понесёшь самое суровое наказание, династия не простит!
Айше попыталась оправдаться, губы задрожали
- Валиде, это.., - но внезапно тошнота подкатила волной, лицо позеленело, слова утонули в спазме.
Валиде заметила это, глаза вспыхнули
- Сулейман-ага, зови повитуху немедля!
Старуха явилась очень быстро и приступила к осмотру.
Пальцы ловкие, взгляд цепкий
- Валиде, - доложила она, кланяясь. - Айше-хатун в положении.
Турхан резко отступила назад, словно перед ней разверзся сам ад - воздух стал густым и тяжелым.
Айше с надеждой и мольбой посмотрела на валиде, но она отвернулась и почти бегом устремилась вон.
Двери покоев валиде тяжело сомкнулись за ней, отрезая её от гарема.
Внутри было тихо - слишком тихо для прошедшей ночи, пропитанной кровью.
Сулейман-ага стоял у дверей, не смея поднять глаз на мать падишаха, превращённый в тень, ждущую приказа.
Он молчал, будто понимал: каждое слово сейчас может стать приговором.
Валиде прошла к дивану, но не села сразу - остановилась у окна, глядя в сад, где громко щебетали птицы.
Она тяжело вздохнула раз, другой, третий - каждое дыхание отдавалось в висках, как удары боевых барабанов. В голове Турхан сталкивались мысли
«Если Айше виновна - необходимо вынести приговор не медля».
«Если невиновна - казнь беременной фаворитки станет пятном на имени Мехмеда».
«Весь дворец будет смотреть на меня, как на судью и палача одновременно».
Тишина тянулась, как шёлковый пояс.
Наконец, она обернулась - в глазах вспыхнула решимость, закалённая годами борьбы
- К покоям Айше-хатун поставить стражу, - произнесла она негромко, но так, что слова ударили камнем. - Больше никто не войдёт к ней и не выйдет без моего ведома.
Сулейман-ага тяжело вздохнул.
Стража у покоев беременной фаворитки - это почти необъявленный арест, клеймо подозрения, от которого в гареме не отмыться даже молитвами.
Набравшись смелости, Сулейман-ага поднял глаза на валиде, но не выше линии её плеч
- Валиде.. нужно ли доложить о беременности Айше-хатун повелителю?
Вопрос повис в воздухе, как обнажённый клинок.
Сообщить сразу - значит столкнуть Мехмеда в пламя противоречий: между гневом за Гульнуш и милостью к беременной женщине.
Промолчать - значит скрыть правду от сына.
Валиде Турхан не ответила ни словом.
Лицо её застыло мрамором - только чуть заметно дрогнули плечи.
Вместо ответа она резко, властно, почти жестоко указала рукой на дверь.
Жест был яснее любого приказа
- Сначала - стража. Решение - потом, - резко заявила валиде. - Правда станет известна - когда я решу, как её подать.
Сулейман-ага почтительно склонился и вышел, шаги его гулко звучали и отражались эхом от стен.
В гареме шептались о ночной резне, о криках Бейхан, о теле Гюльбахар, но теперь к этим шёпотам добавится новый
- У покоев Айше-хатун - стража.
В покоях Турхан вновь воцарилась тишина.
Мать султана осталась одна - между двумя нерождёнными детьми и одной неизбежной расплатой…
Султан Мехмед, чтобы немного развеяться и стряхнуть с себя удушливый дух гарема и ночь кинжалов, принял решение совершить конную прогулку в лесах Эдирне.
Его конь, статный вороной жеребец, нетерпеливо перебирал копытами, будто чувствовал тревогу наездника.
За султаном, соблюдая почтительную дистанцию, следовали не только многочисленные стражники, но и трое тех, кому он доверял больше обычных слуг: Беркан, Пётр и Серхат.
Беркан - как всегда собранный, с глазами, которые изучали каждый куст, каждый холм; Пётр - крутил головой, выискивая затаившуюся опасность; Серхат - настороже, словно ожидал нападения из тишины леса.
Лицо Султана Мехмеда было задумчивым и хмурым: всё в нём говорило о мужчине, чью власть не может поколебать ни один враг, но может ранить один женский заговор.
Он молчал, лишь иногда подгонял коня и мрачно всматривался вперёд.
Когда все въехали в лес Эдирне, густой, влажный, пахнущий хвойной смолой и сырой корой, Султан Мехмед внезапно изменил направление.
Вместо привычных дорог для охоты и прогулок он повернул к тропе, едва заметной в высокой траве.
Беркан бросил быстрый взгляд на Петра, но промолчал - путь повелителя не обсуждают.
Мехмед хорошо знал, куда едет.
Память вывела его, как невидимый проводник, к лесному дому красавицы Зейнеб.
Он не забыл о Зейнеб - девушке, чья красота сравнима с красотой султанш.
В его памяти всплыли волосы медового цвета, мягко рассыпающиеся по плечам, и глаза цвета голубого неба, в которых лес отражался как озеро.
Они подъехали к небольшому лесному дому, укрытому мхом и тенью вековых деревьев.
Мехмед спешился, жестом приказывая остальным оставаться на своих местах.
Дверь хижины скрипнула, и к султану вышла старуха-колдунья - бабушка Зейнеб.
Лес притих.
В лице колдуньи угадывалась древняя сила: глубокие морщины, глаза, потемневшие, как колодезная вода, в которой отражались не только люди, но и их судьбы.
На плечах - старый, протёртый платок, пропитанный дымом и ароматами трав.
Она остановилась перед султаном, не пряча взгляд и не падая ниц так низко, как положено это делать в присутствии падишаха.
В её осанке было почтение и спокойствие
- Ты пришёл, повелитель, - сказала старуха глухим голосом. - Лес давно шептал мне о твоём пути.
За его спиной шевельнулись Беркан, Пётр и Серхат, переглянувшись: не каждый день видишь, как женщина из лесной хижины говорит с султаном почти как равная.
А в груди Мехмеда шевельнулось дурное предчувствие.
Колдунья Зейнеб смотрела на Султана Мехмеда долго - так, будто пыталась разглядеть в его лице не только повелителя империи, но и человека, чья душа стоит на распутье.
Лес вокруг молчал: даже птицы притихли, ветер затих в ветвях, словно сама природа слушала.
Наконец, старуха медленно подняла руку и указала не в сторону леса, а в сторону самого Мехмеда - не дерзко, но так, как указывают направление путнику.
- Правда - не в стенах гарема, а в сердце тех, кому ты веришь, повелитель. Ты думаешь, что зло - в глазах ревнивых женщин. Но корень беды – глубже, - хрипло сказала старуха.
Мехмед нахмурился, напрягшись
- Скажи прямо, хатун. Кто виновен в горе моего гарема, - его голос был твёрдым, но внутри шевелилось беспокойство.
Колдунья тихо усмехнулась:
- Не та виновата, что кричит и рвёт волосы, а та, что шепчет и заставляет других пачкать руки. Зло в гареме идёт не только от Айше, повелитель. Айше - огонь, но кто приносит ей дрова и масло? Кто кормит её ревность, кто шепчет о несправедливости, о Гульнуш, о других фаворитках?
Она шагнула ближе, её глаза блеснули
- Те, кто рядом с ней - её руки и её тени. Служанки, что подталкивали её, подогревали яд. Одна уже заплатила жизнью… другая ещё нет.
Мехмед напрягся
- Ты хочешь сказать, - медленно произнёс он. - Что Айше не одна? Что за ней стоят другие?
Зейнеб кивнула
- В гареме нет одиночек, повелитель. Каждый грех - сплетён из многих рук и языков. Но есть то, о чём ты ещё не знаешь… и что изменит твой суд.
Она выпрямилась, опираясь на посох, и её голос стал глуже
- В твоём гареме - два плода, повелитель. Не один.
- Я знаю, - резко ответил Мехмед. - Гульнуш-хатун в положении.
Старуха покачала головой
- Не только Гульнуш-хатун. Айше-хатун тоже носит твоё дитя. Она ещё не сказала. Но женское тело не лжёт. Тошнота, дрожь, тень в её взгляде - я вижу это дальше, чем стены твоего дворца.
Султан Мехмед побледнел.
На миг он отвёл глаза, будто удар пришёлся в грудь.
-Айше… беременна?, - слова прозвучали глухо, как приговор самому себе.
- Да. И потому ночь кинжалов - не только о смерти, - продолжила Зейнеб. - Тебе предстоит выбор: карать мать - или думать о ребёнке. Но знай: ребёнок не отвечает за грехи чрева, в котором спит.
Она сделала шаг ближе, голос стал почти шёпотом, но в нём звенела сталь
- Истинный виновник горя - не чьи-то волосы или глаза, а твоя слабость оставлять яду место расти. Ты позволил ревности и страху жить в твоём гареме - это все равно что позволить змее пробраться под балдахин.
- Кто должен умереть, чтобы всё это закончилось? - спросил Мехмед, глядя ей прямо в глаза.
Старуха Зейнеб немного помолчала и ответила
- Умирать придётся не только телам, но и надеждам. Но если ты казнишь всех, кто замешан, - гарем превратится в пустыню, а стены напьются кровью. Если же ты ослепнешь из жалости, кровь прольётся снова. Накажи виновных - но сохрани невинных.
Мехмед молчал.
Лес вокруг казался судом, а старая колдунья - голосом, который не мог позволить себе ни один из визирей.
- Запомни, повелитель, - тихо добавила она. - Истинное зло - не в тех, кто уже мертв, а в тех, кто ещё шепчет в тени. И в том, кто боится смотреть правде в лицо. Сегодня тебе открылось: две женщины - два чрева - две судьбы будущих детей. Потеряешь одного - ослабишь Династию. Потеряешь обоих - ослабишь себя. Не стань корнем зла в гареме.
Она отступила, словно отпустила его из круга пророчества
- Иди, Султан Мехмед. Твой суд только начинается. Но теперь ты знаешь - Айше - не только преступница, но и мать твоего ребёнка. Горе гарема - не только руки Айше. И если ты не вырвешь корни, а только срежешь вершины – смерть вернётся.
Мехмед взобрался на коня и медленно развернул его.
Впереди его ждала Айше и судьба нерождённого дитя.
Султан Мехмед вернулся во дворец другим человеком.
Лес Эдирне остался позади, но сказанные там слова старой колдуньей Зейнеб шли за ним по пятам, как тень.
В мраморных коридорах дворца отражались шаги султана, тяжелые, решительные - каждый из них был не просто движением, а приближением к судьбе нерождённого ребёнка.
Он вошёл в свои покои, не снимая кафтана, и первым делом велел слуге
- Позвать валиде Турхан. Немедленно.
Слуга низко склонился и исчез.
Мехмед остался один.
Он подошёл к окну - за решётками шумел сад и шёл дождь, а в памяти вновь всплыли слова Зейнеб
- Ребёнок не отвечает за грехи чрева, в котором спит.
Двери отворились мягко, но властно.
Валиде Турхан вошла без обычной церемониальной неторопливости - шаг её был быстрым, тревожным.
Она всмотрелась в лицо сына и сразу поняла: это не просто зов повелителя, это зов мужчины, стоящего перед выбором.
- Ты звал меня, мой лев?, - тихо спросила она.
Мехмед указал ей на диван, но сам не сел - остался стоять, будто иначе не смог бы вынести тяжесть разговора.
- Я выезжал в лес Эдирне, чтобы отвлечься от страшной ночи, - начал он глухо. - Лес сам привёл меня к одной женщине.
Турхан напряглась едва заметно
- К кому, мой лев?
- К той, о ком ты уже слышала, - к лесной красавице Зейнеб. Но из дома вышла не она, а её бабка - колдунья, женщина, что видит дальше гаремных стен и визирей.
Он сделал шаг, глядя матери прямо в глаза
- Она знает о ночи кинжалов в моём гареме, о тени над Гульнуш и о подозрениях, что легли на Айше-хатун. И я спросил у неё: кто истинный виновник.
Турхан нервно сжала пальцами четки
- И что она сказала?
Голос сына стал твёрже
- Она сказала, что зло не живёт в одной женщине. Что Айше - лишь огонь и кто-то упорно подбрасывал в этот огонь дрова: шёпоты, обиды, зависть. Что вся вина - не только на ней, но и на тех, кто подталкивал её к пропасти.
Мехмед перевёл дыхание
- Но главное - не это. Колдунья сказала то, чего вы, валиде, пока не открыли мне.
- Что именно?, - голос Турхан стал осторожен, как шаг по хрупкому льду.
Мехмед произнёс медленно, отчётливо
- Что в моём гареме - два плода. Что не только Гульнуш, но и Айше-хатун - в положении. Что мой ребёнок - и в одном, и в другом чреве.
В комнате повисла тишина. Лицо Турхан побледнело, но она не отвела взгляд.
- Вы уже знаете об этом, - не спрашивая, констатировал султан. - Я увидел это по вашему взгляду.
Турхан тяжело вдохнула
- Да, я узнала утром. Повитуха подтвердила: Айше носит твой плод. Но ночью её служанка убила двух девушек у дверей Гульнуш, и я..
Она на миг закусила губу, в её глазах мелькнула не только сила, но и усталость женщины, слишком долго несущей на себе груз династии.
- Я должна была защитить Гульнуш и её ребёнка. И одновременно - понять, что делать с Айше, руки которой, возможно, испачканы кровью. Я не хотела говорить тебе, пока вина или невиновность Айше не доказаны.
Мехмед подошёл ближе, его голос стал ниже
- Колдунья сказала мне: ребёнок не должен отвечать за грехи своей матери. И что если я буду карать, не отличая виновных от невиновных, - сам стану корнем зла в собственном гареме.
Он повернулся к стене, будто видел сквозь неё
- Я не прощу тем, кто замешан в убийствах. Но теперь я знаю: Гульнуш - носит моего ребёнка. Айше - тоже носит моё дитя.
Мехмед повернулся к матери
- Я хочу, чтобы вы знали, валиде: я не позволю казнить плод в чреве матери - убийцы. Пусть родит и после этого свершится суд.
Турхан молчала, затем медленно кивнула.
В её взгляде было и уважение, и тревога
- Тогда нам придётся очень непросто, сын мой. Айше может вновь подослать к Гульнуш-хатун убийцу.
Мехмед отвёл взгляд
- Я позвал вас, валиде, не за тем, чтобы вынести приговор Айше-хатун. Мне нужна ваша поддержка. Айше-хатун до дня родов будет находиться под стражей. Жизни матери и ребёнка не должно ничего угрожать.
Нужно выяснить всю цепочку, кто шептал, кто платил, кто нёс кинжал.
Турхан медленно поднялась
- Я выполню твою волю, мой лев. Но помни: с этого дня каждый твой шаг будет судить не только гарем, но и история.
Он молча кивнул.
Они не просто мать и сын, а две вершины власти, разделённые тенью двух нерождённых детей и кровью двух убитых девушек.
Далеко за стенами дворца, в лесу, старуха Зейнеб уже знала: колесо судьбы начало свое движение…