Жанр: антиутопия, социально-психологическая драма.
Примечание автора: Этот рассказ — художественный вымысел. Любые совпадения с реальными людьми, событиями или странами являются случайными. Но если вы узнали в этом тексте свою жизнь — возможно, пришло время задуматься.
Глава 1. Утро семнадцатого марта
Будильник не зазвенел. Его отменили два года назад — как «пережиток индивидуализма, мешающий коллективному пробуждению». Вместо этого в 6:15 динамик над кроватью начинал передавать «Утренний бодрящий сигнал» — гимн, который менялся каждый месяц, но всегда звучал так, словно его сочинил баян, упавший с лестницы.
Дмитрий открыл глаза. На потолке, встроенный в побелку, горел экран «Луч-С» — обязательный для всех граждан с 2024 года. Изображение было тусклым, но разборчивым: курс доллара, евро и юаня, температура за окном (минус 27, хотя календарь показывал середину марта), и главное — большая красная строка: «СВО продолжается. Победа будет за нами. День 1096».
Тысяча девяносто шестой день. Дмитрий сбился со счёта ещё на трёхсотом. Но система помнила за всех.
— Гражданин, — произнёс экран голосом дикторши, похожей на ту, что читала прогноз погоды в девяностых, но с металлическими нотками. — Ваш персональный коэффициент благонадёжности снизился на 0,3 балла. Причина: вчера в 22:14 вы пролистали новость о падении рубля, не оставив лайк. Рекомендуем исправить в течение суток. Для восстановления баллов посмотрите патриотический ролик.
Он не посмотрел. Он просто встал, натянул тренировочные штаны, которые носил уже пять лет, и побрёл в туалет. Вода из крана шла ржавая — третью неделю. Водоканал объяснял это «плановой промывкой труб, осложнённой санкционным давлением».
Санкции. Это слово теперь вставляли в каждое предложение. Хлеб подорожал из-за санкций. Отключили горячую воду — санкции. Заморозки побили урожай — опять санкции. Дмитрий уже не помнил, была ли в этом слове хоть капля правды. Но спорить с экраном было нельзя.
Он включил чайник. Чайник пыхтел минуты три, потом щёлкнул и выключился, так и не нагрев воду. В квартире было четырнадцать градусов — батареи еле дышали. «Экономия ресурсов в условиях внешнего давления», — гласила табличка в подъезде.
Дмитрий работал в «Конторе учёта и анализа лояльности» — это звучало солидно, но на деле он сидел в подвальном помещении бывшего НИИ и вручную проверял жалобы граждан друг на друга. Каждый день приходили тысячи доносов: сосед сказал не то, коллега не так лайкнул, родственник высказал сомнение. За каждый подтверждённый донос давали премию — сто рублей. На сто рублей можно было купить буханку хлеба и пачку кефира, если повезёт.
Вчера он обработал сорок три доноса. Сорок два подтвердил. Один отклонил — женщина жаловалась на мужа, который назвал президента «усталым». Дмитрий знал этого мужа: он работал дворником и уже два месяца не получал зарплату. Но правила есть правила. Отклонённый донос стоил ему двух баллов благонадёжности.
Сейчас на счету было 78,2 балла из ста. Меньше семидесяти — и ты «нелояльный элемент». Тогда — вызов на беседу. А после беседы могли и «пригласить» на фронт, в «добровольческий штурмовой батальон имени героя СВО». Туда отправляли всех, у кого балл падал ниже пятидесяти. Дмитрий видел списки. Люди оттуда не возвращались.
Он оделся. Пуховик, который когда-то был синим, а теперь стал серо-зелёным, шапка с ушами, ботинки на толстой подошве — в них было чуть теплее. На улицу он вышел в 7:20. Рассвет только начинался, но небо было тёмно-фиолетовым — от постоянных выбросов ТЭЦ, работавшей на угле, потому что газ стал «недружественным товаром».
Двор. Качели сломаны ещё летом, когда ураган повалил дерево. Дерево так и лежало — никому не нужно. Вместо него кто-то повесил плакат: «Всё для фронта! Всё для победы!» Рядом — ящик для сбора денег на дрон. В ящике было три рубля и старая жвачка.
Дмитрий повернул к остановке. Автобус пришёл через сорок минут — по расписанию каждые десять, но половина автобусов была мобилизована «для нужд перевозки личного состава». В салоне толклись люди в одинаковых тёмных пальто — других цветов уже не продавали. Только чёрный, серый, тёмно-синий. Розовые кофты исчезли из магазинов в 2023-м — их признали «проявлением декадентской эстетики, подрывающей боевой дух».
— Слышал? — прошептал мужчина в очках, придвигаясь к Дмитрию. — Вчера в Екатеринбурге задержали двадцать человек. Они обсуждали в чате, что «спецоперация затянулась». По десять лет дали.
Дмитрий не ответил. Он знал, что в автобусе есть «слухачи» — штатные и внештатные. Штатные ездили в форме, но внештатные могли быть кем угодно. Старушка с авоськой. Школьник с рюкзаком. Даже водитель.
На его остановке он вышел. Прошёл мимо ларька, где раньше продавали пирожки. Теперь там продавали «социальный хлеб» — серый, липкий, по двести рублей за буханку. Дмитрий вспомнил, что в 2021 году тот же хлеб стоил тридцать пять. Но вспоминать прошлое было опасно. «Ностальгия — первая ступень к предательству», — гласил очередной плакат на стене.
Глава 2. Контора
«Контора учёта и анализа лояльности» размещалась в здании бывшего завода. Вход был через проходную, где стоял вежливый, но неподкупный охранник с электрошокером. Он проверил пропуск, потом с помощью портативного сканера — уровень благонадёжности.
— 78,2, — вслух произнёс охранник. — Маловато, гражданин. Не хочешь сходить на субботник? Плюс два балла дают.
— На каком субботнике? — спросил Дмитрий, хотя знал ответ.
— На «Возродим танковый завод». Лопаты свои, обед свой. Зато патриотично.
Дмитрий кивнул и прошёл внутрь. В коридоре пахло сыростью и машинным маслом. Лампочки горели через одну — экономия. На стенах — портреты вождей. Не только нынешнего, но и всех предыдущих, начиная с 1917 года. Их аккуратно выстроили в ряд, подписав: «Наследие великой державы». Никаких упоминаний о репрессиях, голоде или войнах. Просто лица. Красивые, отретушированные, вечные.
Его рабочее место находилось в комнате 407 — бывшей лаборатории, где когда-то испытывали детали для станков. Теперь там стояли два стола, три стула и один компьютер, подключённый к общей сети. Дмитрий делил комнату с Игорем — мужчиной лет пятидесяти, который до этого работал инженером, но завод закрыли, и его переквалифицировали в «аналитика лояльности».
— Здарова, — сказал Игорь, не поднимая головы. — Ты вчера отклонил донос на дворника. Зря. Его всё равно вчера вечером забрали.
— Кто забрал?
— Люди в чёрном. Соседи настучали, что он мусор не вовремя выносит — а это диверсия, потому что мусор мог быть использован для изготовления коктейлей Молотова. Так в постановлении написано.
Дмитрий сел. Экран компьютера уже загрузился. Система называлась «ОКО» — «Оперативный контроль обращений». Но сотрудники между собой звали её «Око Саурона». Интерфейс был простым: слева — список доносов, справа — кнопки «Подтвердить» и «Отклонить». И кнопка «Передать в особый отдел» — для особенно тяжких случаев.
Первый донос пришёл в 8:00. «Гражданка Петрова А.И., 1948 г.р., в очереди за хлебом сказала фразу "раньше кормили лучше". Проверить на причастность к иностранным агентам». Дмитрий вздохнул и нажал «Подтвердить». Что он мог сделать? Если бы отклонил, пришла бы проверка, и его собственный балл упал бы ещё ниже.
Второй донос. «Сосед снизу, гражданин Григорьев, 1985 г.р., установил на балконе тарелку спутникового телевидения, принимающую сигнал из недружественных стран. Прошу демонтировать и привлечь к ответственности». Дмитрий знал этого Григорьева — он работал таксистом и установил тарелку, чтобы смотреть футбол. Но футбол теперь был «инструментом мягкой силы Запада». Подтвердить.
Третий донос. «Моя дочь, 15 лет, на уроке истории сказала, что Сталин был тираном. Учительница сделала замечание, но не сообщила куда следует. Прошу проверить учительницу и саму школу». Дмитрий помедлил. Пятнадцать лет. Девочка. Но правила не меняются. Подтвердить.
Так шёл час за часом. К обеду Дмитрий обработал 127 доносов. Все подтвердил. Получил премию — 12 700 рублей. На эти деньги можно было прожить неделю, если не покупать лекарства и не топить квартиру.
В 13:00 принесли обед. Каждому выдали по порции «питательной смеси» — серой каши с запахом картона и стакан компота из сухофруктов, которые сушили ещё в прошлом году. Дмитрий ел молча. Игорь тоже молчал. В комнате работало радио — «Голос правды». Передавали сводку с фронта: «Уничтожено ещё 300 единиц техники противника. Наши войска продвигаются. Потери противника колоссальны». Ни слова о своих потерях. Ни слова о том, что вчера в городе хоронили сразу двадцать цинковых гробов — прилетело по воинской части в соседнем регионе.
Дмитрий знал об этом, потому что его двоюродный брат служил там. Брат выжил, но лишился ноги. Ему дали выплату — 50 тысяч рублей и медаль «За отвагу». На протез не хватило. Протезы теперь были только платные, а бесплатные — очередь на два года.
Глава 3. Экономика чуда
После обеда Дмитрию позвонила жена. Звали её Ольга. Она работала учительницей в школе, но зарплату не платили уже три месяца — «деньги ушли на фронт». Поэтому она подрабатывала уборщицей в торговом центре, который ещё работал, хотя половина магазинов закрылась.
— Дима, — сказала она шёпотом, — ты не поверишь. Опять подорожал газ. Пришла квитанция — в два раза.
— Как в два? — Дмитрий почувствовал, как что-то сжалось внутри. — В прошлом месяце было четыре тысячи, теперь восемь?
— Восемь с копейками. И ещё вода подорожала на тридцать процентов. И вывоз мусора. Я посчитала — теперь за коммуналку выходит пятнадцать тысяч. А у меня зарплата — двадцать, и то не каждый месяц.
Дмитрий молчал. Его зарплата была тридцать пять тысяч плюс премии за доносы. Но премии тоже сократили — раньше за каждый донос давали триста рублей, потом двести, потом сто. Говорили, с февраля будет пятьдесят.
— Сын просит новый телефон, — продолжала Ольга. — Его старый сломался, а чинить негде — сервис закрылся, мастер уехал.
— Какой телефон? — устало спросил Дмитрий. — Ты видела цены? Китайский теперь стоит как прошлогодний айфон. А айфонов нет вообще.
— Знаю. Но дети в классе смеются над ним. Говорят, раз папа работает в конторе, мог бы и купить.
Дмитрий хотел сказать, что никакой он не «в конторе», а в подвале, где обрабатывает доносы на таких же несчастных, как он сам. Но не сказал. Телефоны прослушивались. Неофициально, конечно. Но все знали.
— Ладно, — сказал он. — Вечером что-нибудь придумаю.
Он нажал отбой. Игорь посмотрел на него с пониманием.
— Тоже подняли тарифы? — спросил Игорь.
— Ага.
— У меня знаешь сколько? Двадцать две тысячи за двушку. Я уже три месяца не плачу. Пеню накапали — уже сумма равна долгу. Говорят, будут отключать свет.
— Отключат?
— А куда они денутся? Вон в соседнем доме уже отключили. Люди сидят при свечах. Кто-то генератор купил, так его обложили налогом на роскошь.
Дмитрий вспомнил новость прошлой недели: «В России введён налог на предметы не первой необходимости». Список был длинным: телевизоры, холодильники, стиральные машины, даже зубные щётки с вибрацией. Генераторы тоже попали.
— Слышал про новый указ? — спросил Игорь.
— Какой?
— Запретили обсуждать цены. С сегодняшнего дня. Если кто-то публично жалуется на рост цен — это «дискредитация экономической политики». Статья, штраф до миллиона, или до пяти лет.
Дмитрий не удивился. Запреты сыпались каждый день. Сначала запретили иностранные соцсети. Потом — российские, но независимые. Потом — любые мессенджеры с шифрованием. Потом — VPN. Потом — слово «война» вместо «спецоперация». Потом — слово «голод» вместо «трудности с логистикой». Потом — слово «санкции» в негативном контексте.
Сейчас остался только один канал информации — «Голос правды». И несколько телеграм-каналов, которые работали из-за границы, но их блокировали каждую неделю. Народ научился обходить блокировки через «зеркала», но за использование зеркал тоже могли дать срок. Так поймали троих в его городе — сидят теперь, ждут суда.
Глава 4. Заморозки
Вечером Дмитрий возвращался домой. На улице похолодало ещё сильнее — термометр на остановке показывал минус 31. Март, а зима не кончалась. Синоптики говорили про «аномальное явление, связанное с изменением климата», но Дмитрий знал правду: старые ТЭЦ не справлялись, угля не хватало, а газ шёл на фронт — для обогрева блиндажей.
Он зашёл в магазин. Ассортимент был скудным: гречка (350 рублей за кило), макароны (200), тушёнка (500), замороженные овощи (400). Молока не было уже неделю. Яйца — по 250 за десяток. Дмитрий купил пачку макарон, банку тушёнки и бутылку воды — всего на 1300 рублей. Половина дневного заработка.
Дома его ждал сюрприз. В квартире было ещё холоднее, чем утром. Батареи еле тёплые. Дмитрий потрогал трубу — ледяная. Он позвонил в УК.
— Алло, у меня отопление пропало. Когда дадут?
— Гражданин, — ответил усталый голос, — у нас авария на магистрали. Ремонтная бригада выехала. Ориентировочно через три дня.
— Три дня? У меня ребёнок!
— Извините, гражданин. Можете обогреваться электричеством. Но тариф повышенный.
Дмитрий посмотрел на электросчётчик. Тариф «ночной» — 7 рублей за кВт, «дневной» — 12. Если включить обогреватель, за ночь намотает тысяч на пять. А зарплата — тридцать пять.
Он не включил. Он достал из шкафа все одеяла, укутал сына — Вову, десять лет, — и лёг рядом. Сын спал, но во сне вздрагивал.
— Пап, — вдруг сказал Вова, не открывая глаз. — А правда, что скоро не будет еды?
— Кто тебе сказал?
— В школе. У нас в столовой уже дают только кашу и хлеб. Мясо убрали. И фрукты. Сказали, что экономят.
Дмитрий погладил сына по голове.
— Всё будет. Спи.
Но сам не спал. Он лежал и слушал, как за окном воет ветер. Где-то далеко, наверное, на фронте, тоже воет ветер, и люди мёрзнут в окопах. Их послали туда. Кто-то добровольно, кто-то — за низкий балл благонадёжности. А кто-то — просто потому, что пришла повестка, а отказаться нельзя. Отказ — это статья о госизмене. А госизмена — это пожизненное или вышка.
Вышка. Виселицы в России официально отменили ещё в прошлом веке, но в 2024 году вернули — «для особо опасных преступников, совершивших диверсии». Дмитрий видел фото в заблокированном телеграм-канале. Трое парней, 19, 22 и 24 года. Их повесили за то, что они подожгли военкомат. Суд был закрытым, адвокатов не допустили.
Глава 5. Пожары и наводнения
В апреле пришла весна. Но не та, что раньше. Снег таял быстро, и вода хлынула в реки. Уровень поднялся на три метра за неделю. Администрация объявила режим ЧС, но делать ничего не стала — денег нет, всё ушло на фронт.
Дмитрий жил на третьем этаже, до него вода не дошла. А вот первый этаж затопило. Сосед снизу, тот самый Григорьев с тарелкой, потерял всё: мебель, документы, старые фотографии. Он пришёл к Дмитрию в слезах.
— Дима, помоги. Я никуда не могу обратиться. В администрации сказали — пишите заявление, через полгода рассмотрим. А мне жить где?
Дмитрий пустил его переночевать. Но наутро пришла проверка — кто-то донёс, что Григорьев «незаконно проживает в чужой квартире без регистрации». Дмитрию пришлось выгнать его. Иначе сам бы получил штраф и снижение балла.
Григорьев ушёл. Он ушёл на улицу, в весеннюю слякоть, и больше его никто не видел. Говорили, уехал в деревню к дальней родне. А говорили, что замёрз где-то в подвале. Дмитрий не проверял.
В мае загорелись леса. Поджоги? Неосторожное обращение с огнём? Или опять «вражеские диверсанты»? Никто не знал. Пламя подошло к городу на пятнадцать километров. Воздух стал коричневым, дышать было нечем. В магазинах исчезли маски — их скупили за час. Дмитрий заклеил окна мокрыми тряпками, но дым всё равно проникал.
— Пап, — сказал Вова, кашляя, — у меня голова болит.
— Потерпи, сынок.
— А когда это кончится?
Дмитрий не знал. Он вообще перестал понимать, что происходит. Ещё пять лет назад они ездили на море, покупали фрукты, ходили в кино. Кинотеатры закрылись — западные фильмы запретили, а своих снимали мало, и все они были про войну. «Подвиг 2025», «Батальон», «Солдаты победы». Дмитрий посмотрел один — там герои умирали красиво, под музыку, а потом вставали и шли дальше. Он вышел из зала и больше не возвращался.
Глава 6. Свобода слова?
В июне Дмитрия вызвали на «беседу». Он знал, что это рано или поздно случится — его балл упал до 71,2. Причина: он не поставил лайк под постом про успехи фронта, а также отклонил один донос — на женщину, которая назвала депутата «вором». Депутат был местный, его все знали. Но донос был официальный.
Кабинет «беседы» находился на пятом этаже, туда раньше не пускали. Дмитрий поднялся. В коридоре сидели ещё двое — мужчина и женщина. Оба с затравленными глазами.
— Гражданин Дмитрий? — спросил человек в форме, открывая дверь. — Проходите.
Внутри было светло. Слишком светло. Лампы дневного света, белые стены, портрет президента во весь рост. За столом сидел молодой человек в чёрном костюме — «специалист по морально-психологическому состоянию».
— Присаживайтесь, — сказал он, указывая на стул без подлокотников. — Расскажите, почему ваш коэффициент упал?
— Я... я не знаю, — ответил Дмитрий. — Я работаю, подтверждаю доносы, плачу налоги.
— Вы отклонили донос на гражданку, которая оскорбила народного избранника. Это серьёзное нарушение. Вы что, поддерживаете коррупцию?
— Нет, я просто подумал... — Дмитрий замолчал. Он знал, что говорить «подумал» опасно. Мышление — это привилегия, которую отменили в 2024 году указом № 404 «О борьбе с излишней рефлексией».
— Что вы подумали? — специалист наклонился вперёд. — Вы имеете право на одно оправдание. Потом — санкции.
— Я подумал, что она просто старая женщина, которая говорит глупости. Ей семьдесят лет. Она не опасна.
Специалист улыбнулся. Холодно.
— Гражданин, возраст не освобождает от ответственности. В прошлом году мы осудили восьмидесятилетнего ветерана за то, что он назвал войну «бойней». Ветеран получил три года условно. И потерял все льготы. Вы этого хотите для себя?
Дмитрий молчал.
— Я предлагаю вам сделку, — продолжил специалист. — Вы напишете заявление о том, что раскаиваетесь, и пройдёте курс «исправления сознания» — два занятия в неделю, четыре недели. После этого ваш балл поднимется до 85. Откажетесь — балл упадёт до 60, и вас отправят на фронт. В пехоту.
Дмитрий подписал. Конечно, он подписал. У него был сын.
Курс «исправления сознания» проходил в подвале той же конторы, по вечерам. Преподаватель — полковник в отставке — рассказывал о «величии страны», «исторической миссии» и «превосходстве нашей системы». Дмитрий сидел и кивал. Он научился отключать сознание — просто закрывать внутренний голос и смотреть в одну точку. Другие участники делали то же самое. Иногда кто-то не выдерживал и начинал спорить. Таких выводили и больше не возвращали.
После третьего занятия Дмитрий встретил в коридоре Игоря. Игорь был бледнее обычного.
— Знаешь, что случилось? — спросил он шёпотом. — Вчера приняли новый закон. Запретили любые неофициальные собрания более двух человек. Даже на лавочке во дворе. Если трое стоят и разговаривают — это экстремизм.
— А как же родители с детьми?
— Дети не считаются. А взрослые — да. Уже есть первый приговор: трое мужчин обсуждали, где взять дрова. Получили по десять суток.
Дмитрий покачал головой. Бесполезно. Всё бесполезно.
Глава 7. Телевизор и истина
По вечерам, когда сын засыпал, Дмитрий иногда включал телевизор. Не потому, что хотел смотреть, а потому, что это было обязательным — «для поддержания информированности». Не включишь — система зафиксирует, балл упадёт.
Он смотрел на экран, где бодрые ведущие рассказывали о рекордных урожаях (хотя гречка была по 500 рублей), о строительстве новых дорог (хотя ямы во дворе не чинили годами), о победах на фронте (хотя цинковых гробов становилось всё больше). Иногда показывали интервью с «обычными людьми», которые благодарили власть за заботу.
— Спасибо нашему президенту, — говорила улыбающаяся старушка, — что не бросил нас в трудную минуту!
Дмитрий знал эту старушку. Её звали Клавдия Ивановна, она работала в местном ДК актрисой. Два года назад её сын погиб на фронте, и ей дали квартиру в новостройке. Но квартиру быстро отобрали за неуплату налогов — она не смогла платить за коммуналку. Теперь Клавдия Ивановна жила в общежитии и снималась в пропагандистских роликах за еду.
Однажды в передаче «Честный разговор» ведущий сказал фразу, которую Дмитрий запомнил навсегда: «Те, кто не верит в нашу победу, — враги народа. Враг должен быть уничтожен. Не физически, а морально. Но если потребуется — то и физически».
После этого выступления ведущего повысили. А тех, кто не похлопал, вычислили через камеры в зале. Троих уволили. Двоих отправили на фронт.
Глава 8. Разруха
Лето выдалось жарким. Но не от солнца — от пожаров. Горели леса вокруг города, горели торфяники, горели даже свалки. Дым стоял такой, что солнце казалось красным диском. Люди ходили в масках, но маски не помогали. В больницах не хватало лекарств от астмы — их перестали ввозить из-за санкций, а свои производили мало и плохо.
Дмитрий три дня не выходил на работу — у него начался кашель с кровью. Он вызвал скорую. Скорая приехала через шесть часов. Фельдшер послушала, покачала головой.
— Хронический бронхит. Лечиться нечем. Пейте отхаркивающее — ромашку, мать-и-мачеху.
— А антибиотики?
— Нет антибиотиков. Всё на фронт.
Дмитрий лежал на диване, смотрел в потолок и думал. О чём? О том, как в 2019 году они с Ольгой взяли кредит на ремонт. Кредит они выплатили в 2023-м, но проценты съели всё. О том, как в 2021-м он купил машину — старую «Ладу», за 150 тысяч. Машину пришлось продать в 2024-м, когда бензин подорожал до 80 рублей за литр. О том, как в 2022-м они собирались на море, но поездку отменили — «в связи с особым положением».
Теперь о море не мечтали. Мечтали о хлебе. О тепле. О том, чтобы сын не болел.
В августе пришла новая беда — наводнение. Дожди лили две недели подряд, река вышла из берегов. В этот раз затопило не только первые этажи, но и вторые. Дмитрию пришлось эвакуироваться на крышу. Соседи сидели там же, мокрые, злые, молчаливые. Никто не ругался, не плакал. Все уже привыкли.
Эвакуация пришла на третий день. Военные на лодках вывозили людей в школу, превращённую в пункт временного размещения. Там было грязно, тесно, пахло потом и дезинфекцией. Кормили кашей из топора — рис, вода, соль. Без масла.
— Когда можно будет вернуться? — спросил Дмитрий у коменданта.
— Не раньше чем через месяц, — ответил тот. — А может, и не вернётесь. Ваш дом признан аварийным ещё в прошлом году. Скорее всего, снесут.
— А мы?
— Вам дадут жильё. В общежитии. На окраине.
Общежитие. Дмитрий знал это место — бывшее ПТУ, где сейчас жили гастарбайтеры и беженцы с востока. Комнаты на шесть человек, туалет на этаже, кухня общая. И всё это за те же деньги, что и нормальная квартира.
Он не поехал в общежитие. Он нашёл старый гараж на окраине, где когда-то держал инструменты. Гараж был без удобств, с дырявой крышей, но это было своё. Он перевёз туда Ольгу и Вову. Поставил железную печку, натаскал дров — дрова теперь были дорогими, но можно было собрать сушняк в лесу, если не поймают. Лес теперь был заповедной зоной — «для сохранения экологии». Но Дмитрий рисковал.
Глава 9. Запрет на мысли
Однажды вечером, когда Дмитрий сидел у печки и перебирал старые фотографии, к нему пришли. Трое в штатском, но с военной выправкой.
— Гражданин Дмитрий, у нас есть данные, что вы храните запрещённые материалы.
— Какие? — спросил он, хотя знал.
— Фотографии вашей семьи, сделанные за границей. Вы были в Турции в 2019 году. Это нарушает указ о «нежелательности пропаганды зарубежного отдыха».
Дмитрий хотел сказать, что в Турцию они ездили по путёвке, которую купили за свои деньги, и что никакой пропаганды там нет — просто море и песок. Но он промолчал. Он протянул фотографии.
— Их нужно уничтожить, — сказал один из мужчин. — И заплатить штраф. Пять тысяч.
— У меня нет пяти тысяч.
— Тогда пишите расписку, что отработаете. На субботнике. По уборке территории воинской части.
Дмитрий подписал. Он подписывал всё. Он научился подписывать, не читая, потому что читать было больно.
Через неделю он пришёл на субботник. Воинская часть находилась в двадцати километрах от города. Там он вместе с другими «штрафниками» собирал мусор, чистил туалеты, таскал ящики. За день ему начислили пять тысяч — как раз на штраф. Но из этих пяти тысяч вычли налог (13%), и за проезд (300 рублей), и за обед (500). На руки он получил 3550. Штраф был 5000. То есть он остался должен ещё 1450.
— Ничего, — сказал бригадир, — отработаешь в следующую субботу.
Дмитрий понял, что попал в долговую яму. Но выхода не было.
Глава 10. Сын
Вове было десять. Он уже не задавал вопросов «почему». Он просто знал, что еды мало, тепло — роскошь, а говорить правду — опасно. В школе его учили, что Россия — великая держава, что враги окружили её со всех сторон, что нужно быть готовым защищать Родину.
— Пап, — спросил он однажды, — а что такое «смертник»?
— Откуда ты это слово знаешь?
— В школе сказали. Что есть такие люди, которые идут на врага без страха. И что это герои.
Дмитрий посмотрел на сына. В его глазах был не детский блеск, а что-то тёмное, взрослое. Он понял, что сына уже перестраивают. Что через год-два он будет смотреть на отца как на труса, если отец не пойдёт воевать. Что система работает не только на взрослых — она работает на детях.
— Вова, — сказал Дмитрий, — запомни одну вещь. Никогда не верь тому, что говорят по телевизору. И не верь даже мне. Думай сам.
— Но думать запрещено, — ответил сын. — У нас в школе сказали, что думать — это привилегия вождей. А мы должны исполнять.
Дмитрий замолчал. Он не знал, что ответить.
Глава 11. Конец близок?
Осенью 2026 года Дмитрий заболел серьёзно. Не просто бронхит, а воспаление лёгких. Он лежал в гараже, дышал с трудом, температура поднялась до 40. Ольга побежала в аптеку — антибиотиков не было. Побежала в больницу — там сказали, что мест нет, лечитесь дома. Но чем лечиться?
Дмитрий умирал. Он это чувствовал. И странное дело — он не боялся. Он даже обрадовался. Всё закончится. Не нужно будет обрабатывать доносы, лайкать пропаганду, мёрзнуть и голодать. Сын останется с матерью, и, может быть, им будет легче без него — одним ртом меньше.
Но в последний момент Ольга достала где-то антибиотики. Китайские, просроченные, но всё же. Она вкрутила их ему в рот, напоила водой, и через три дня Дмитрий пошёл на поправку.
— Зачем ты меня спасла? — спросил он, когда смог говорить.
— Потому что я тебя люблю, — ответила она. — И Вове нужен отец.
Дмитрий заплакал. Он не плакал уже много лет. Слёзы текли по щекам, и он не вытирал их.
В ноябре пришла новость, которая потрясла даже его, привыкшего ко всему. Ввели новую меру: «цифровой профиль верности». Теперь каждый гражданин должен был раз в неделю проходить тест из пятидесяти вопросов о политической ситуации. За каждый неправильный ответ — снижение балла. Если балл падал ниже сорока — человека объявляли «врагом системы» и отправляли в спецпоселение. На Дальний Восток. В тайгу. На лесоповал.
Дмитрий прошёл тест в первый раз. Вопросы были идиотскими: «Кто является отцом всех народов?», «Правильно ли поступила Россия, начав СВО?», «Верно ли, что Запад хочет уничтожить нашу страну?». Ответы были очевидны. Но Дмитрий не мог заставить себя отвечать правильно. Он отвечал так, как думал. И получил 36 баллов.
— Вы нелояльны, — сказал экран. — Приготовьтесь к отправке.
Ольга плакала. Вова молчал. Дмитрий собрал рюкзак — пару тёплых вещей, кружку, ложку. Всё.
Эпилог. В одной не очень далёкой галактике
Поезд шёл на восток семь дней. В вагоне были такие же, как он — мужчины и женщины разного возраста, всех с низкими баллами. Они не разговаривали. За разговоры можно было получить дополнительное наказание. Только иногда кто-то всхлипывал во сне.
Дмитрий сидел у окна и смотрел на проплывающие леса, реки, деревни. В некоторых деревнях горели огни — но не электрические, а костров. Электричества там не было. Где-то дымили трубы — наверное, бани. А где-то вообще ничего не было — только снег и темнота.
Он вспомнил название рассказа, который когда-то читал в молодости — «В одной не очень далёкой галактике». Тогда ему казалось, что это фантастика. Теперь он понимал: галактика была совсем рядом. Она называлась Россия. И она была не очень далёкой. Она была прямо здесь. Внутри.
Поезд замедлил ход. За окном показались бараки — длинные, низкие, обнесённые колючей проволокой. Лагерь. Его новый дом.
Дмитрий взял рюкзак и пошёл к выходу. Снег скрипел под ногами. Над входом висел плакат: «Трудись на благо Родины — и она тебя простит».
Он улыбнулся. В первый раз за долгое время — искренне.
И шагнул внутрь.
Конец.
Подписывайтесь на канал, ставьте лайки, пишите комментарии — пока это разрешено.