Вера вернулась от клиентки в половине седьмого. В прихожей пол был исцарапан — волокли что-то тяжёлое прямо по линолеуму. Она толкнула дверь мастерской и встала на пороге.
Раскройный стол прижат к стене боком. Три рулона блэкаута для заказа Петровых — ткани на двенадцать тысяч — лежат на полу без плёнки. А посреди комнаты, нагло и основательно, стоит старый диван-книжка, который в прошлом году увезли на дачу.
— Гена?
Муж вышел из кухни с отвёрткой. Лицо деловитое, довольное.
— О, ты рано. Я тут переставил кое-что. Мама в субботу переезжает. С вещами. Я ей позвонил, говорю — мам, приезжай, Вера потеснится.
Вера переспросила, хотя расслышала каждое слово.
— Куда переезжает?
— К нам. Куда ещё. У Витьки она жить не может, Ритка её поедом ест.
Вера это знала. Знала и другое: что полтора года назад Зоя Павловна продала свою однушку на Ленина за три миллиона двести и отдала всё Виктору. Виктор собирался открыть шиномонтаж. Шиномонтаж просуществовал четыре месяца. Зоя Павловна осталась без квартиры, Виктор — с долгами. Тогда Геннадий сам сказал: «Слава богу, хоть к Витьке поехала. Он деньги взял — пусть и отвечает». Вера эту фразу запомнила, потому что впервые за двадцать шесть лет брака подумала: муж бывает прав.
Два года назад из этой комнаты съехал Димка — женился, уехал в Ярославль. Комната стояла пустая: диван, стол с круглыми следами от кружек, обои в мелкий якорь. Геннадий предложил кладовку сделать. А Вера промолчала, и через неделю привезла раскройный стол — подруга закрывала ателье, отдала за пять тысяч.
Потом была швейная машинка. Промышленная, Juki, за восемьдесят пять тысяч. Вера копила восемь месяцев. Геннадию сказала «тридцать» — он покачал головой, но промолчал.
За два года она обшила шторами половину нового комплекса «Берёзовая роща». Карнизы, римские, рулонные — бралась за всё. Сорок пять тысяч в месяц чистыми, не считая ткани. Геннадий на заводе получал шестьдесят две.
На стене висел лист с заказами на апрель: Петровы — блэкаут, Самохины — тюль и портьеры, Комарова — римская штора. Двадцать три тысячи за одну неделю.
— Гена, у меня заказы. Я работаю в этой комнате. Ты подумал, прежде чем звонить?
— Ну Вер, ну что ты. Мама же. Не на улицу. Временно, пока Витька разберётся.
— Витька не разберётся. Он за полтора года даже комнату ей не снял. Три миллиона взял и пальцем не пошевелил.
— Ну это их дела. А мать — общая.
— Когда она общая была? Когда мы Димку одни поднимали? Я после кесарева через месяц уже подрабатывала, а твоя мать сказала — молодые, справитесь. Зато Витькиного Ромку она до школы нянчила. Четыре года, каждый день.
Геннадий положил отвёртку.
— Это когда было, Вер.
— А деньги когда были? Три миллиона — Витьке. Нам — ноль. За двадцать шесть лет — ноль.
— Мать не обязана давать деньги.
— А я обязана отдать ей комнату, в которой зарабатываю?
— Ну ты в кухне можешь шить. Стол маленький поставишь.
— Раскройный стол — метр двадцать на два сорок. В кухню не влезет, холодильник не откроешь. Промышленная машинка — тридцать кило. На балконе зимой минус пятнадцать, ты мне там предлагаешь работать?
— Ну до зимы далеко.
— И что? Витька одумается? Он на мамины деньги Мазду себе купил за миллион двести. А ей квартиру за пятнадцать тысяч в месяц снять не может.
Геннадий развернулся и ушёл на кухню. Через минуту зазвенела посуда — громко, с нажимом. Так он всегда заканчивал разговоры, которые проигрывал.
Вера зашла в ванную, включила воду и простояла несколько минут, глядя на сливное отверстие. Не плакала. Считала.
Свекровь въезжает — минус мастерская. Минус сорок пять тысяч в месяц. За год — пятьсот сорок. Клиенты не ждут: сорвёшь сроки один раз — «Берёзовая роща» найдёт другую швею.
Пенсия Зои Павловны — девятнадцать тысяч. Коммуналка вырастет. Еда — свекровь диабетик, отдельное питание, одни тест-полоски полторы тысячи. Плюс лекарства. Плюс — конец тишине. Зоя Павловна не умела жить тихо. Она умела комментировать. «Верочка, опять готовое покупаешь?», «Верочка, ты в этом на работу ходишь?», «Верочка у нас швея, ей не до кулинарии». Швея — она произносила это как «уборщица». С лёгким, почти ласковым сожалением.
Вера выключила воду. Телефон Геннадия лежал на тумбочке в коридоре, на экране — уведомление. Имя «Витёк» бросилось в глаза само, и первая строчка была видна без разблокировки: «Гена, спасибо, я знал что ты нормальный...»
Код — четыре единицы, Геннадий никогда не менял. Вера открыла переписку.
Три дня назад. Виктор: «Ген, мать от нас съезжает, Ритка не может. Можешь к себе? Временно».
Геннадий, в тот же вторник, когда Вера ездила на замеры: «Не парься, братан. Я с Верой разберусь. Мама в субботу переезжает».
Три дня знал. Три дня молчал. «Я с Верой разберусь» — как будто она не человек. Задача. Пункт в списке: привезти диван, постелить бельё, разобраться с Верой.
И ещё вчерашнее: «Витёк, диван на даче, завтра привезу. Скажи маме, пусть подушку берёт ортопедическую, помнишь, я ей на юбилей дарил». Подушку он вспомнил. Что у жены пропадут заказы на двадцать три тысячи — нет.
Вера набрала Димку.
— Мам, привет, не могу долго, мы с Юлей в магазин собрались.
— Ты знаешь, что бабушка к нам переезжает?
Пауза.
— Ну, пап говорил. Вчера вроде. Мам, а что такого? Бабушка не чужая, у дядь Вити ей плохо.
— Бабушка тебе тоже звонила?
— Ну да. Мам, побегу?
Значит, знали все. Геннадий, Виктор, Рита, Зоя Павловна, Димка. Все, кроме неё. Та, которую надо «обработать».
Утром Вера позвонила Рите. Отношения у них были никакие — не враждебные, просто параллельные.
— Рит, это Вера. Зоя Павловна от вас съезжает?
— Наконец-то, — голос сухой, ровный. — Вер, я восемь месяцев с ней в одной квартире. Она Витю настраивает, мне замечания. Я Витьке ультиматум поставила: или мать — или я.
— А Витя не может ей квартиру снять?
— Витя себе ботинки купить не может. Мазда в кредите, шиномонтаж повесил четыреста тысяч долга. Он курьером подрабатывает по вечерам. А три миллиона кончились в первые полгода. И Зоя Павловна сама ему навязала, он не просил. Пришла: вот, Витенька, тебе на дело. Всю жизнь за ручку водила, а потом отпустила — и он упал.
Ночью Геннадий спал — засыпал всегда мгновенно, в любой ситуации. Раньше Вера завидовала. Потом поняла: ему просто не о чем думать по ночам.
За двадцать шесть лет — ни разу не спросили. Не «можно ли», не «давай обсудим». Когда Димке было семь, Геннадий купил гараж — молча. Когда двенадцать — отправил в спортлагерь на месяц, она узнала из путёвки на холодильнике. А теперь — комнату. Единственное место в квартире, где она была не обслуга, а хозяйка.
К одиннадцати Вера собралась и поехала к Виктору.
Дверь открыла Зоя Павловна. Маленькая, сухая, в шерстяной кофте на всех пуговицах. В прихожей — два чемодана и три пакета из «Светофора». Собранные.
— Верочка? Гена не сказал, что ты приедешь.
— Зоя Павловна, мне надо с вами поговорить.
Свекровь посмотрела быстро, оценивающе — и отступила.
— Проходи. Мы одни.
На кухонном столе стояла пластиковая коробочка с таблетками по дням недели, глюкометр и стопка тест-полосок. Зоя Павловна села на табуретку, выпрямила спину — она всегда сидела так, будто на приёме у начальника.
— Ну, говори. Сказать приехала, что я вам не нужна.
— Я приехала объяснить ситуацию. В этой комнате я работаю. Заказы, клиенты, доход. Потеряю мастерскую — потеряю деньги. Нужные нашей семье. И вашей тоже.
— Верочка, я тебя услышала. Теперь ты послушай. Я не набиваюсь. Меня Гена позвал. Мой сын. В свою квартиру.
— В нашу квартиру.
— Ну конечно. Вашу. Но Гена — мой сын.
— Не спросив меня.
— Сын матери не обязан отчитываться перед женой.
Вера сцепила руки под столом и сказала себе: нет. Она приехала не ругаться.
— Виктор получил три миллиона. Он мог снять вам квартиру. Почему я должна отказываться от заработка?
— Витенька не в том положении.
— А мы — в том?
— А вы моложе, здоровее, и, как ты сама говоришь, зарабатываете. У меня пенсия девятнадцать тысяч и ноги, которые через день отекают так, что тапки не налезают.
Зоя Павловна говорила ровно, негромко. Никогда не повышала голос — и от этого было тяжелее, чем от крика.
— Я сюда не на курорт, Верочка. Мне семьдесят шесть. Квартиру продала, потому что сын попросил. Ошиблась. Но ты хочешь, чтобы я за эту ошибку до конца жизни расплачивалась?
Вера открыла рот — и закрыла.
Потому что ответ был: да. Именно этого она хотела. Чтобы расплачивалась. Не за квартиру. За «швею» с ласковым сожалением, за «молодые справятся», за кофемолку на серебряную свадьбу, за «опять полуфабрикаты» при гостях. За двадцать шесть лет, в течение которых Вера была для свекрови чем-то вроде досадного обстоятельства в жизни Геночки.
Но сказать это вслух — значит признать: дело не в комнате. А в обиде. И тогда аргументы рассыплются. Зоя Павловна скажет: «Ну вот видишь, Верочка, это личное» — и будет права.
Свекровь встала, достала две кружки и поставила чайник.
— Чай будешь? У меня крупнолистовой, хороший.
Они разговаривали долго. О чём — осталось между ними.
Вера вернулась в четвёртом часу. Геннадий сидел на кухне — локти на столе, пальцы сплетены.
— Ты где была?
— У Зои Павловны.
— И что?
Вера поставила сумку на стул.
— Перенеси раскройный стол на балкон. Аккуратно, он тяжёлый. Машинку я сдвину сама. Ткани в кладовку, я завтра к Петровым поеду, может, у них раскрою.
Геннадий моргнул.
— Серьёзно?
— В субботу пусть приезжает.
— А что она тебе сказала?
— Ничего особенного.
— Вер, ну...
— Гена, у меня двенадцать тысяч в ткань вложено. Мне до среды заказ сдать. Давай потом.
Она прошла в мастерскую и начала снимать с полок коробки с фурнитурой — крючки, люверсы, ленты. Каждую подписывала маркером: «карнизная», «люверсы металл», «тесьма». Геннадий молча таскал пакеты в кладовку.
К вечеру комната опустела. Диван-книжка, голые полки и прямоугольник невыгоревших обоев на стене — там, где два года стоял раскройный стол.
Вера сняла лист с заказами на апрель. Сложила вчетверо, убрала в карман. Потом достала телефон и открыла «Авито» — аренда, помещения, до пятнадцати тысяч. Взяла рулетку и пошла мерить кухню.