«Сталин работал над второй частью "Экономических проблем", я спорил с ним, он давал мне читать в рукописи и то, что опубликовано, и вторую часть, над которой работал», - так через двадцать с лишним лет после марта пятьдесят третьего Вячеслав Михайлович Молотов скажет писателю Феликсу Чуеву.
Сказано было тихо, почти мимоходом, за стаканом чая на даче в Жуковке, а фраза, между тем, весомая, потому что куда эта вторая часть впоследствии делась, не знает, похоже, никто.
И Молотов, что характерно, не удивляется.
Чтобы понять, отчего не удивляется, надо вернуться года на два назад.
В начале пятидесятых Сталин вызвал к себе на Ближнюю дачу экономиста Дмитрия Трофимовича Шепилова.
«Мы думаем сейчас проводить очень крупные экономические мероприятия, - вспоминал потом Шепилов в книге "Непримкнувший". - Перестраивать нашу экономику на действительно научной основе».
А дальше вождь говорил о том, что без серьёзной экономической подготовки кадров партия, в сущности, обречена.
К XIX съезду партии в октябре 1952-го Сталин приготовил подарок. За день-два до открытия съезда, 3 и 4 октября, миллионными тиражами вышли «Правда» и очередной номер журнала «Большевик» с его новой работой. Называлась она «Экономические проблемы социализма в СССР» и была, так сказать, первой частью задуманного труда, которую вождь успел закончить и отдать в печать.
Формально там шёл разбор материалов ноябрьской экономической дискуссии годичной давности. По сути же там намечалась попытка развернуть всю советскую хозяйственную машину.
Уйти от товарных отношений, поднять колхозную собственность до общенародной, перестроить подготовку кадров.
Вячеслав Михайлович и Анастас Иванович Микоян книжку прочли и, уж поверьте, немного напугались. Особенно от пункта о ликвидации товарно-денежных отношений. Оба, как старые большевики, помнили, чем кончаются подобные эксперименты. Но возражать вслух, как говорится, нашли дурака.
Сталин, однако, возражения учуял, и 16 октября 1952 года на Пленуме ЦК, сразу после съезда, устроил то, что писатель Константин Симонов назвал позже самой страшной речью, которую ему довелось слышать в жизни.
Стенограммы, по обыкновению тех лет, не велось (а может, и велось, да потеряли, дело привычное), но несколько участников оставили записи. Сталин говорил полтора часа из двух отведённых на Пленуме. Обернулся к залу и заговорил о Молотове так, будто того уже нет.
Окраска сталинской речи, если верить оставшимся запискам очевидцев, за эти полтора часа поменялась не один и не два раза. А начал он чуть ли не с комплимента.
— Молотов - преданный нашему делу человек. Позови, и, не сомневаюсь, он, не колеблясь, отдаст жизнь за партию.
Зал выдохнул, да и сам Вячеслав Михайлович в президиуме, похоже, слегка приободрился, но напрасно, потому что вождь только начинал речь.
— Но нельзя пройти мимо его недостойных поступков. Товарищ Молотов, наш министр иностранных дел, находясь под «шартрезом» на дипломатическом приёме, дал согласие английскому послу издавать в нашей стране буржуазные газеты и журналы.
А дальше пошло уже по полной программе. Молотов взобрался на трибуну, принялся оправдываться, каялся, под конец с надеждой сказал, что остаётся всё тем же верным учеником товарища Сталина. Вождь осадил его прямо с места, не дав договорить.
— Чепуха! Нет у меня никаких учеников. Все мы ученики великого Ленина.
Писатель Константин Симонов, которому выпало быть очевидцем сцены, опишет её позднее в самом конце семидесятых, в книге воспоминаний «Глазами человека моего поколения», опубликованной уже посмертно.
У него в двух строчках уместилось многое. Сталин, по словам Симонова, целенаправленно бил по своим многолетним соратникам, вышибая их из строя возможных преемников, и больше всех досталось именно Молотову.
Выходило по сталинским словам так: главный подозреваемый в готовности капитулировать перед классовым врагом, самая в этом смысле опасная для вождя фигура на всём этом пленуме, именно Вячеслав Михайлович, а не кто-нибудь ещё.
А председательствовавший Маленков, по наблюдению того же Симонова, в какой-то момент сделался в лице настолько нехорош, что это заметили в зале. И было отчего: зазор между «Молотов сегодня» и «я завтра» был для Георгия Максимилиановича, уж поверьте, совсем невелик.
И вот тут начинается самое любопытное. Казалось бы, после такого разноса Молотов должен был забиться в угол и тихо ждать своей судьбы. Однако Сталин, прилюдно раздавив его на Пленуме, через пару недель присылает ему на домашнее чтение страницы второй части «Экономических проблем».
Странно? Ничуть. Вождь, похоже, публичную экзекуцию отделял от серьёзной работы. На Пленуме Молотова можно было пропесочить, пропечь, хоть словесно растоптать, а над политэкономическим текстом всё равно кого-то требовалось сажать, и кроме Вячеслава Михайловича сажать было, по большому счёту, некого.
Косвенное подтверждение этой догадки находим у самого Микояна в мемуарах «Так было». Анастас Иванович описывает, как 21 декабря 1952 года они с Молотовым, сговорившись заранее с остальной четвёркой, заехали в Кунцево поздравить хозяина с днём рождения.
И хозяин, к изрядному их удивлению, принял обоих благосклонно, будто октябрьской порки вовсе и не случалось.
«Отношение ко мне и Молотову вроде было ровное, нормальное, — цитирую дословно. — Было впечатление, что ничего не случилось».
А спустя примерно месяц-полтора, уже ближе к сталинской смерти, либо Хрущёв, либо Маленков (Анастас Иванович так и не припомнил, кто именно из двоих) отозвал Микояна в сторонку и передал по секрету, что Сталин, оказывается, ужасно рассердился, что те посмели явиться в декабре без приглашения, и видеть их у себя больше не желает.
Догадайтесь, читатель, кто именно в узком кругу так старался поссорить вождя с двумя старыми большевиками.
А пока эти двое шептались по углам, Сталин готовил кое-что похлеще октябрьского разноса.
По свидетельству бывшего министра сельского хозяйства Ивана Александровича Бенедиктова (интервью, записанное журналистом В. Н. Литовым в 1980 году и увидевшее свет только в апреле 1989-го в журнале «Молодая гвардия») и впоследствии подтверждённому Анатолием Лукьяновым, долгие годы отвечавшим за секретный архив ЦК КПСС, в последние месяцы вождь всерьёз присматривался к Пантелеймону Кондратьевичу Пономаренко, бывшему партизанскому командиру, а ко времени описываемых событий заместителю Председателя Совета Министров СССР, как к будущему главе советского правительства на место самого Сталина.
К концу февраля 1953-го проект постановления о назначении Пономаренко уже пошёл по визам и обошёл их все, кроме четырёх. Не подписали бумагу Булганин, Хрущёв, Берия и Маленков.
Думаю, не нужно объяснять, кто именно оказался у Сталина на ужине в ночь с 28 февраля на 1 марта, как раз в ту единственную ночь, когда это ещё было возможно.
Что произошло дальше, известно в общих чертах.
Сталина нашли на полу его комнаты около половины одиннадцатого вечера 1 марта в тяжёлом состоянии, с невнятной речью.
Охрана позвонила «четвёрке». «Четвёрка» приехала, осмотрела лежащего вождя и велела никого не вызывать и панику не разводить. Врачи прибыли только к утру следующего дня, через восемь с лишним часов.
Восемь часов, читатель, в течение которых соратники Сталина, прошедшие коллективизацию, террор и Большую войну, почему-то никак не могли сообразить, что пожилой руководитель страны, найденный на полу без речи, нуждается в медицинской помощи.
А настоящие чудеса начались с бумагами.
Днём 5 марта, когда всем в Кунцеве было понятно, что дело идёт к развязке, в Свердловском зале Кремля в экстренном порядке усадили рядом всех, кого смогли собрать: членов ЦК вместе с Президиумом Верховного Совета и Советом Министров, без малого триста человек.
Собравшиеся за какие-нибудь сорок минут одним махом перечеркнули решения XIX съезда о расширенном составе Президиума, через которые Сталин пытался разбавить «старую гвардию» более молодыми, более грамотными хозяйственниками.
Брежнева, выдвинутого им в кандидаты в члены Президиума, задвинули на задворки (определили заместителем начальника Главного политуправления Советской Армии и ВМФ). Сабурова с Первухиным оттеснили.
А тринадцатым, заключительным пунктом постановления этого совместного заседания стояло довольно странное, если вдуматься, поручение.
Его стоит привести дословно, во избежание недоразумений:
«Поручить тт. Маленкову Г. М., Берии Л. П., Хрущёву Н. С. принять меры к тому, чтобы документы и бумаги товарища Сталина, как действующие, так и архивные, были приведены в надлежащий порядок».
Вчитайтесь, читатель, в формулировку. Простые и понятные глаголы (сохранить, опечатать до описи) в неё почему-то не попали. Вместо них написано нечто куда более размытое - «приведены в надлежащий порядок».
Причём силами именно тех троих, у кого с ушедшим имелись, скажем так, особые счёты. А Сталин, к слову сказать, в этот момент был ещё жив: совместное заседание закончилось в 20:40, а сердце вождя остановилось в 21:50, через час с небольшим после того, как заседавшие разошлись.
Историк Борис Илизаров в своей книге о сталинских личинах и масках по поводу этого тринадцатого пункта язвит со сдержанной осторожностью, но смысл понятен и без расшифровки.
Часть протокола с этим пунктом была, к слову, впервые опубликована только в 1994 году.
Какую именно операцию прятал за собой безобидный оборот «приведение в надлежащий порядок», проще всего понять по одному маленькому эпизоду из мемуаров Светланы Аллилуевой «Двадцать писем к другу».
Дочь Сталина писала книгу летом 1963 года в подмосковной Жуковке, смысла происходившего тогда, в марте пятьдесят третьего, она ещё не понимала, но запомнила эпизод как нечто необъяснимое и зафиксировала.
Светлана Иосифовна вспоминает так.
Буквально на второй день (похорон ещё не было) Берия распорядился собрать дачную прислугу и охрану, весь штат обслуги, и довёл до сведения собравшихся, что отсюда немедленно должны быть вывезены все вещи (неизвестно куда), а сами они покинуть помещение.
Под «вещами» Светлана Иосифовна подразумевала, наверное, мебель, обстановку и серебряные безделушки с каминной полки. Но ценнее всего в кунцевском кабинете Сталина были, конечно, бумаги, которые десятилетиями копились в ящиках рабочего стола, в секретере (Сталин любил писать стоя) и на полках книжных шкафов.
А с кремлёвским кабинетом история была ещё любопытнее.
Уже 2 марта 1953 года, в десять часов сорок минут утра, Маленков, Берия и Хрущёв стали первыми посетителями, чьи имена после полутора месяцев пустоты появились в сталинском журнале регистрации.
Через неделю, 9 марта, прямо из Колонного зала, где шло прощание, трое знакомых нам персонажей снова отправились в Кремль. Выносили они что-то или не выносили, кто именно из троих что прятал за пазуху, об этом мы никогда не узнаем.
Недели через две после похорон до кремлёвского кабинета добралась, наконец, специальная комиссия Института Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина.
Вскрыли и личный сейф хозяина (ключ от этого сейфа Сталин не давал даже начальнику собственной канцелярии, преданнейшему Александру Николаевичу Поскрёбышеву) и что же обнаружилось?
Внутри, по свидетельству Дмитрия Волкогонова, лежал сталинский партбилет, лежала стопочка казённых бумажек без какого-либо значения, и на этом, собственно, всё.
Никаких рукописей и никакой второй части. Как, впрочем, и того самого, обещанного Пономаренко решения о назначении, которое к 28 февраля уже было завизировано всеми, кроме четверых.
Пономаренко (уже в середине марта) наскоро посадили на спешно учреждённое министерство культуры, а потом и вовсе отправили в Казахстан, подальше от Москвы.
Сталинский план передачи власти исчез вместе со сталинскими бумагами. А бумаги исчезли вместе со Сталиным.
Вот и вся загадка, читатель. Ту рукопись, которую Молотов читал зимой 1952 года, он больше не увидит никогда.