Лера стояла перед открытым холодильником и считала яйца. Было девять. Утром — двенадцать. Она точно помнила, потому что купила вчера десяток и два оставались с прошлой недели. Вот она их ставила, вот они стояли в ячейках на дверке. Двенадцать.
Присела, заглянула на свою полку — вторую сверху. Творог «Простоквашино» — открыт, хотя она его не открывала. Сыр нарезан криво, кусок отломлен, а не отрезан. И масло. Оливковое, из «Ленты», четыреста рублей бутылка. Было три четверти — стало половина.
— Валентина Сергеевна, вы мой творог брали?
Свекровь сидела в большой комнате перед телевизором, вязала что-то жёлтое и рыхлое — не то шарф, не то прихватку. Третий месяц вязала, и непонятно было, что получится.
— Ой, Лерочка, точно, я утром омлетик делала, яичек взяла, ну и творожку чуть-чуть. Я куплю, ты не переживай.
Лера кивнула. Вернулась на кухню. Закрыла холодильник. Открыла заново — как будто яйца могли вернуться.
Не вернулись.
К Антону и Валентине Сергеевне она переехала в конце января. До этого два года снимала однушку на Ботанике пополам с Женькой — подругой из колледжа. Женька продавала косметику в «Золотом яблоке», Лера делала маникюр на дому. Жили нормально. Женька не трогала чужой кефир, Лера не брала чужие колготки. Два взрослых человека — два набора правил. Тесно, зато понятно.
С Антоном её познакомила клиентка Наташа. Приходила раз в три недели на укрепление и каждый раз заводила одно и то же: какой у неё двоюродный брат золотой мужик, стеснительный только, и «ни одна зараза его не ценит». Лера согласилась на встречу не потому, что загорелась, а потому что Наташа уже полгода не затыкалась. Антон оказался нормальный. Тихий. Работал мастером на Уралмашзаводе, получал стабильно, руки из нужного места. Не красавец, но и не страшный. Через четыре месяца сделал предложение. Кольцо — серебро с фианитом, из «Соколова». Лера не ждала бриллиант. Она ждала, чтобы было спокойно.
Свадьбу сыграли скромно — ЗАГС на Ленина, потом ужин в кафе на двенадцать человек. Валентина Сергеевна обнимала Леру, называла доченькой, подарила постельное бельё в упаковке. Двушка на ЖБИ — не хоромы: тесная кухня, совмещённый санузел, лоджия заставлена банками. Но Леру устраивало.
— Вот твоя полка, Лерочка, чувствуй себя дома. Вторая сверху. А на дверке можешь свои йогурты ставить.
Лера тогда подумала: как хорошо, что свекровь — человек порядка. Тридцать лет завхозом в школе, всё по полочкам. С такими понятно, как жить.
Три недели было понятно.
Творог свекровь не купила. Масло тоже. Зато через два дня пожарила Лерину форель, которую та размораживала себе на ужин.
— Антоша захотел рыбки, я пожарила. Он же с работы голодный приходит, ну как откажешь.
Антон сидел, ел эту рыбу и смотрел в телефон.
— Антон, это моя форель была.
— Ну мам же пожарила, чего теперь. Давай я тебе пельменей сварю.
Он не издевался. Он правда не видел проблемы. Для него всё, что стоит в холодильнике — общее. Как воздух.
Лера сварила себе пельмени и ела стоя, у плиты. Не потому что негде сесть. Просто не хотелось.
Идею с «общим котлом» свекровь принесла через полтора месяца.
— Лерочка, давай по-умному. Зачем нам три раза в магазин ходить? Скинемся в общую кассу, я буду закупать. Мне же в «Монетке» скидка по пенсионной карте, я знаю, где дешевле.
Звучало разумно. Лера положила пять тысяч. Свекровь — две. Антон сказал «в пятницу добавлю». Не добавил.
Деньги лежали в жестяной коробке из-под печенья на верхней полке. Через неделю Лера заглянула — три тысячи с копейками. А холодильник полный, только не тем, что Лера ест: сосиски, плавленый сыр «Дружба», три литра молока, картошка. Лера молоко не пила вообще. И компот — трёхлитровая банка из подвала.
— Валентина Сергеевна, а куда остальные деньги? Тут на продукты от силы полторы тысячи.
— Ой, Лерочка, мне на лекарства надо было, давление же, ты знаешь. И Антону на проездной. И за коммуналку доплатила — перерасчёт за отопление пришёл.
Лера не стала спорить. Пошла в комнату, достала из ящика тетрадь в клетку и написала: «Общий котёл. Учёт.»
К концу апреля в тетради была простая история. Лера вложила двадцать три тысячи. Свекровь — шесть. Антон — ноль. Ноль рублей. Лера пересчитала дважды.
Показала Антону вечером, когда свекровь ушла к соседке. Положила тетрадь на кровать, открыла. Цифры ровные, по линеечке — Лера любила порядок.
Антон посмотрел. Перевернул страницу. Обратно. Поднял голову — и Лера увидела, что он злится. Только не на себя.
— Ты что, бухгалтерию на родную семью завела? Стыдно должно быть. Мы тебе не клиенты, мы — семья.
— Ты ни разу не скинулся. Ноль за четыре месяца.
— У меня расходы. Ты не знаешь моих расходов.
— Каких? Зарплата пятьдесят пять тысяч. Ипотеки нет, машины нет. Куда?
Он захлопнул тетрадь, бросил на тумбочку.
— Мама всю жизнь на нас горбатилась. Она мне пацану на кроссовки последнее отдавала. А ты считаешь, сколько она яиц съела. Не нравится — никто не держит.
Лера подобрала тетрадь и убрала в ящик. Ей было не обидно. Ей стало понятно. Это разные вещи.
А потом случился день рождения.
Свекровь готовила с утра. Лера вышла на кухню в десять — стол накрыт. Селёдка под шубой в овальном блюде с голубой каёмкой. Холодец с горчицей в розетке. Торт «Наполеон» — не покупной, домашний, коржи кривоватые, крем пропитал бока. Салфетки с розочками — специально купленные.
— С днём рождения, доченька.
Обняла. По-настоящему, крепко. Пахло ванилью и жареным луком.
Лера стояла посреди кухни и плакала. Потому что последний раз ей на день рождения готовила мама, шесть лет назад, до инсульта. Мама теперь жила в Нижнем Тагиле у сестры, с трудом доходила до туалета и не разговаривала.
Антон подарил тюльпаны. Семь штук, жёлтых. Поцеловал в макушку. Свекровь подкладывала холодец: «Ешь, ешь, худющая».
Две недели после этого всё было хорошо. Продукты не пропадали. Антон принёс зарплату и впервые положил в коробку десять тысяч. Лера забросила тетрадку в дальний ящик и думала: может, я правда нагнетала. Может, они привыкали, а теперь привыкли. Может, нормально всё.
На пятнадцатый день она взяла телефон заказать типсы на маркетплейсе и увидела уведомление.
«Ваш займ одобрен. 8 000 руб. зачислены на карту *4721. МФО "ДеньгиСразу".»
Карта *4721 — Лерина. Лера не подавала никаких заявок.
Приложение «ДеньгиСразу» стояло на телефоне — она его не скачивала. Заявка оформлена вчера в 23:47. Лера в одиннадцать легла спать, а телефон оставила в большой комнате на зарядке — розетка в спальне искрила, Антон всё никак не починил. Свекровь каждый вечер смотрела сериал до полуночи. На диване в большой комнате. Рядом с розеткой.
Лера вышла к ней. Свекровь вязала то самое жёлтое — шарф, стало наконец понятно.
— Валентина Сергеевна, вы оформили на меня микрозайм.
Не вопрос.
Свекровь положила спицы на колени. Посмотрела снизу вверх — она сидела на низком диване — и заговорила тем голосом, каким разговаривают с капризными детьми.
— Лерочка, мне на зубы надо. Коронка шатается четвёртый месяц, а в поликлинике бесплатно только вырвут. Я верну. С пенсии. Ну что ты, как чужая.
— Это уголовное преступление.
— Ой, какое преступление, мы же семья. Ты вон мои сосиски ела на той неделе, я же слова не сказала.
Сосиски. Восемь тысяч рублей чужого долга — и сосиски.
Лера ушла в комнату. Достала тетрадку, записала: «15 мая. Микрозайм МФО "ДеньгиСразу". 8 000 руб. Оформлен без моего согласия.»
Антон пришёл в семь. Лера рассказала. Он сел на кровать, снял ботинки, помолчал.
— Ну мам же отдаст.
— Она взяла мой телефон ночью. Установила приложение. Ввела мои данные. Оформила кредит на моё имя.
— Ей на зубы надо.
— Мне тоже много чего надо. Я не лезу в чужой телефон.
Он надел тапки и ушёл на кухню. Через стенку — микроволновка, вилка о тарелку, телевизор. Свекровь что-то ему говорила тихо-тихо. Он не отвечал. Или отвечал так, что стенка не пропускала.
Лера сидела с тетрадкой на коленях. Двадцать три тысячи — «котёл». Восемь тысяч — займ. Тридцать одна тысяча. Четыре месяца. Даже не полгода.
Уходить было некуда. Точнее — было куда, но не за что.
Комната у хозяйки — от восьми тысяч. Маникюр приносил восемнадцать-двадцать в месяц, в хороший — двадцать два. Минус материалы — тысяч шесть-семь. Минус две тысячи маме в Тагил, это не обсуждается. Минус микрозайм, который теперь на ней и процент капает каждый день. Получалось — можно, но если хоть один месяц без клиенток, всё, просрочка, коллекторы. Соседка по старой квартире, Ирка, после развода задолжала трём МФО и год жила на гречке с луком. Буквально — гречка с луком, каждый день.
Замки Лера купила случайно. Зашла в хозяйственный за полкой для органайзера и увидела на стеллаже — маленькие, навесные, блестящие, с двумя ключами. Сто семьдесят рублей.
Купила два.
Первый повесила на шкафчик с инструментами. Органайзер — кейс с лаками, фрезами, типсами, формами — убрала туда и защёлкнула.
А повесила, потому что за два дня до этого вернулась домой и застала свекровь за кухонным столом. Та сидела с Лериным кейсом, перебирала флаконы, выставляла в рядок, как на витрине. Рядом на табуретке — незнакомая женщина, руки на полотенце.
— Ой, Лерочка, это Тамара Петровна, моя подруга. Я ей обещала, что ты ноготки подправишь. Ну что тебе, жалко? Мы же одна семья, а это, ну, считай, общее.
Общее. Кейс, в который Лера вложила двадцать тысяч — лаки, фрезы, лампа, формы, — общее.
Тамара Петровна смотрела на Леру с таким выражением, как будто ей уже неудобно, но встать и уйти ещё неудобнее.
Лера тогда молча забрала кейс и ушла в комнату. А через два дня пошла за полкой и увидела замки.
Свекровь заметила вечером.
— Лера, это что?
— Мои инструменты. Мой заработок.
— Ты в нашем доме замки вешаешь?
— На свои вещи.
Антон узнал от матери раньше, чем снял куртку.
— Ты что творишь?
— Инструменты стоят двадцать тысяч. Я не хочу, чтобы их трогали.
— Кто их трогает?!
Лера посмотрела на него. Просто посмотрела. Он знал, кто трогает. Она знала, что он знает. Разговор на этом кончился, но Антон три дня с ней не разговаривал.
На четвёртый Лера привезла с «Авито» мини-холодильник — белый, до колена, четыре тысячи. Поставила в комнате у стены. Загрузила: творог, яйца, масло, сыр, курицу. Перестала класть деньги в коробку. Готовила отдельно — когда свекровь уходила к соседке или в поликлинику. Быстро: курица, гречка, помыла сковородку, убрала. Жарить старалась без запаха, но масло пахнет — никуда не денешься. Свекровь потом ходила по кухне и демонстративно нюхала воздух, но вслух ничего не говорила. Антону — говорила. Через стенку было слышно:
— Она нас не любит. Я тебе говорила — ей квартира нужна, а не ты.
В этом режиме Лера прожила три месяца. Май, июнь, начало июля. Замок на шкафчике. Свой холодильник. Своя еда. Деньги — только свои. Клиенток принимала за кухонным столом, когда свекровь была на улице. Садились на табуретку, вытягивали руки под лампу. Опил, обезжиривание, база, цвет, топ, сушка. Два часа — тысяча двести. Наращивание — тысяча пятьсот.
Самое тяжёлое было не молчание Антона и не нюханье свекрови. Самое тяжёлое — клиентки. Они же видели. Видели мини-холодильник в комнате, замок на шкафчике. Видели, что Лера работает на кухне только в определённые часы. Одна — Ксюша, молодая, с «Автовокзала» — спросила напрямую: «А чё, свекровь у тебя вредная?» Лера ответила «нормальная» и сменила тему. Ксюша больше не спрашивала, но Лера потом час думала, что говорят клиентки между собой. Маникюрщица, которая живёт на замках в чужой квартире. Звучит жалко. И Лера это понимала, и от этого понимания тоже никуда не девалось.
Антон молчал. Не ругался — просто жил рядом, как сосед. Приходил, ел, смотрел телефон, ложился. По субботам уезжал на весь день — «к Сашке на гараж». Лера не проверяла. Было уже всё равно.
Микрозайм она закрыла за два месяца. Восемь тысяч плюс проценты — вышло почти одиннадцать. Записала в тетрадку: «Закрыт. Переплата — 3 тысячи. Мои деньги.»
Маме отправляла две тысячи первого числа. Тётя Зина присылала фото: мама ест кашу, мама сидит на лоджии, мама смотрит передачу. После инсульта речь так и не вернулась. Но на фотографиях мама улыбалась, и Лера верила, что каша вкусная.
Откладывала по три-четыре тысячи. К началу июля набралось десять. Негусто, но хоть что-то.
Куда деваются деньги Антона, Лера узнала случайно. Стирала его джинсы, из кармана выпал чек. «Детский мир». Комбинезон — две тысячи триста. Ползунки — три штуки по четыреста пятьдесят. Пустышки — набор, шестьсот.
Дата — три дня назад. Адрес — Берёзовский. Не Екатеринбург. Пригород. Тот самый, куда Антон ездил «к Сашке».
Лера стояла над стиральной машинкой и держала этот чек. Думала почему-то не про ребёнка — про проездной. Свекровь же брала из «котла» Антону на проездной. На проездной — человеку, который каждую субботу ездит в Берёзовский к другой женщине с младенцем. И все знали. Свекровь знала. Наташа знала. Может, и Ксюша с «Автовокзала» знала — мало ли, мир тесный.
Антона спрашивать не стала. Позвонила Наташе.
— Наташ, у Антона есть ребёнок?
Тишина. Потом вздох.
— Лер, я думала, ты знаешь. Дочка, полтора года. Олеся, он с ней до тебя встречался. Не расписаны. Он ей помогает, деньги возит.
— Сколько?
— Точно не скажу. Тысяч пятнадцать, может, больше. Вроде ещё квартиру ей оплачивает.
Пятнадцать — это только помощь. Плюс аренда однушки в Берёзовском — ещё тысяч десять-двенадцать. Итого — двадцать пять — двадцать семь из пятидесяти пяти. И ни рубля жене. Лера даже не злилась на Олесю — при чём тут Олеся. Ребёнку полтора года, надо кормить, надо одевать. Злилась на то, что ей никто не сказал. Полгода в этой квартире — и никто. Ни муж, ни свекровь, ни Наташа, которая знакомила. А Наташа знала с самого начала.
Лера положила трубку и стояла в коридоре. Считала — по привычке уже.
Скандала не было. Лера нашла объявление: комната в трёхкомнатной на Ботанике, хозяйка — пожилая женщина, тихая, живёт одна. Восемь тысяч, коммуналка включена. Съездила, посмотрела. Маленькая комната, но светлая. Стол для маникюра поместится. Розетка не искрит.
Внесла предоплату.
В последний вечер свекровь постучала. Первый раз за всё время — постучала. Вошла, села на край кровати. Лера складывала лаки в органайзер.
— Лерочка. Мне на зубы надо. Тридцать тысяч. Коронку ставить. Ты же копишь, я знаю. Одолжи. С пенсии верну.
Лера поставила последний флакон в ячейку. Закрыла кейс. Открыла ящик тумбочки. Достала тетрадку.
— Валентина Сергеевна. Вот тут — двадцать три тысячи, которые я вложила в «котёл» и не получила обратно. Вот тут — одиннадцать тысяч за микрозайм, который вы оформили без моего ведома. Итого тридцать четыре. Это вы мне должны.
Свекровь посмотрела на цифры. На ровные столбики, даты, подчёркнутые итоги.
— Ты всё записывала.
— Всё.
— Антон знает, что ты уходишь?
— Нет.
Помолчала. Встала. Поправила юбку.
— Знаешь что, Лера. Тетрадочка у тебя аккуратная. Только семья — это не бухгалтерия.
Вышла. Прикрыла дверь тихо, без хлопка.
Антон пришёл в семь. Лера сидела на кровати, рядом — собранная сумка, органайзер. Мини-холодильник отключён, дверца открыта.
— Это что?
— Я ухожу.
— Куда?
— Сняла комнату.
Он стоял в дверях. Молчал. Лера ждала — может, спросит «почему». Или скажет «давай поговорим». Или хоть что-нибудь.
— А холодильник заберёшь? — спросил Антон, кивнув на белую коробку у стены.
Лера подняла сумку. Подняла органайзер.
— Нет. Олесе отдайте — там детское хранить удобно.
Антон стиснул зубы. Лера прошла мимо него в коридор. Свекровь стояла на кухне и мыла чашку. Одну и ту же чашку, минуты три.
— До свидания, Валентина Сергеевна.
— Угу.
На лестничной площадке Лера вызвала такси. Восемнадцать минут. Поставила сумку на бетонный пол, сверху органайзер, достала телефон. Открыла заметки: «Бюджет. Июль.»
Доходы — маникюр. Расходы — комната, материалы, мама, проезд. Итого — плюс три тысячи четыреста.
Такси написало: «Подъезжаю, синий Солярис». Лера подхватила сумку и пошла вниз. Органайзер стукнул по перилам, внутри звякнул флакон — но не разбился.