— Почему ата приходит к нам реже? — одиннадцатилетний Мустафа задал вопрос, от которого у Махидевран перехватило дыхание. В его взгляде, уже лишенном детской мягкости, отразилась вся горечь положения "первого, но не единственного", пока в соседних покоях подрастали дети "той рыжей".
Глава 10. Дети растут рядом
Мустафа поднял деревянный меч над головой и замер.
Махидевран смотрела на сына и не знала, чего в ней больше: гордости за его силу или страха перед тем, к чему эта сила однажды его приведёт. Одиннадцать лет. Уже одиннадцать.
Он держал оружие твёрдо, как взрослый, и кожа на ладонях огрубела от мозолей. А в глазах появился тот холодный прищур, который бывает у людей, привыкших побеждать.
– Хорошо, – сказала она. – Отдохни.
– Ещё раз, ана, – ответил Мустафа, не опуская меча.
– Ты устал.
– Ата никогда не устаёт. Я хочу быть как ата.
Махидевран промолчала. В горле стоял ком, тугой и солёный, и она не хотела, чтобы сын его услышал в её голосе. Сулейман давно не смотрел на Мустафа так, как раньше. Не разлюбил, нет. Просто у него появились другие дети. Дети той рыжей.
Во дворец она вернулась к закату, когда длинные тени ложились на плиты внутреннего двора и камни ещё держали дневное тепло. Пахло розовой водой и жареным миндалём. Запахи, которые раньше успокаивали, а теперь царапали изнутри, как песок в сапоге.
Из покоев Хюррем донёсся детский плач.
Махидевран замедлила шаг. Она знала, кто там. Маленькая Михримах, которой недавно исполнилось два, новорождённый Селим, появившийся весной, и Баязид, которому едва минул год. Трое за четыре года. Пока она родила одного Мустафу и потерянную дочь, о которой не говорила никому, даже самой себе.
Дверь приоткрылась.
Хюррем вышла в коридор с Селимом на руках. Увидела. Кивнула. Ни слова, только лёгкий наклон головы, который можно было принять и за уважение, и за насмешку.
– Здоровый мальчик, – сказала Махидевран, останавливаясь.
– Да, госпожа. Слава Аллаху.
– Он похож на отца.
– Говорят, да.
Хюррем посмотрела на сына, потом снова на неё. В её глазах не было торжества. Только усталость и то спокойствие, которое бывает у человека, знающего, что его час ещё не настал, но уже близок.
– А Мустафа всё тренируется?
– Да. Он хочет быть воином.
– У него получится. Султан говорил, что у мальчика талант.
Махидевран не нашлась, что ответить. Она прошла мимо, чувствуя спиной чужой взгляд, как ладонь между лопаток. Внутри всё кипело. Лицо оставалось спокойным. Этому она научилась за годы в гареме раньше всего остального: не показывать боли тем, кто умеет ею питаться.
Обед с Мустафой проходил в их покоях.
Махидевран смотрела, как сын ест суп, аккуратно, не проливая ни капли, как учили наставники. Он уже не был ребёнком. Он был шехзаде. Каждое движение, каждое слово, каждый взгляд оценивались теми, кто ждал ошибки.
– Ана, – сказал Мустафа, отодвигая пустую тарелку. – Почему ата приходит к нам реже?
Махидевран замерла. Вопрос повис в воздухе тяжёлый, как намокший ковёр.
– У твоего отца много дел. Он султан.
– Раньше у него тоже было много дел. Но он приходил чаще. А теперь он приходит к Хюррем-хатун и её детям.
– Мустафа…
– Я видел, ана. Я не маленький.
Она молчала долго. Смотрела в окно, где за решёткой темнело небо, и пальцы её сжимали край стола так, что костяшки побелели.
– Твой отец любит тебя, – сказала она наконец. – Не сомневайся в этом.
– А их он тоже любит?
– Да. Он любит всех своих детей.
– А кого больше?
Махидевран не знала, что ответить. Правдивого ответа не существовало. Сулейман был султаном, и его сердце делилось между гаремом, империей, визирями, войной. Но она чувствовала: он всё чаще думает о Хюррем, о её детях, о том будущем, которое они могут построить вместе. О будущем, в котором её сыну места не оставалось.
– Иди, – сказала она. – Завтра рано вставать. У тебя уроки.
Мустафа встал, поклонился и вышел.
А она осталась сидеть, глядя на опустевшую тарелку. Думала о том, как объяснить одиннадцатилетнему мальчику, что его отец уходит к другой женщине. И что эта женщина не просто соперница: она, новая надежда империи.
Встреча в коридоре случилась через три дня.
Махидевран шла в хаммам, когда из-за поворота вышла Хюррем. Одна, без детей, без служанок. В простом платье, с распущенными волосами, которые она не успела убрать под платок. Ибрагим недавно обронил, будто Сулейман запретил ей покрывать голову в своих покоях. Неслыханная вольность.
– Госпожа, – сказала Хюррем, приседая в поклоне.
– Хюррем-хатун, – ответила Махидевран, делая ударение на «хатун», а не «султан».
Напоминание о статусе. Маленький камень, брошенный осторожно.
Хюррем улыбнулась. Не обиженно, а скорее снисходительно, как улыбаются ребёнку, повторяющему чужие слова.
– Я знаю, что вы думаете обо мне, госпожа. Думаете, что я воровка, которая украла вашего мужа.
– Я ничего о вас не думаю, – солгала Махидевран.
– Напрасно. Думать о врагах полезно. По крайней мере, тогда знаешь, чего ожидать.
– Вы не мой враг.
– Я рада, госпожа. Враждовать с вами не моя цель. Я просто хочу, чтобы мои дети выросли в безопасности. Как и вы.
Махидевран сжала кулаки. Хотела сказать что-то резкое, но сдержалась. Умные женщины в гареме не кричат: они ждут.
– Безопасность ваших детей зависит от воли Аллаха и султана. Не от меня.
– От всех нас, – поправила Хюррем мягко. – И от того, как мы сумеем договориться.
Они разошлись.
Махидевран прошла мимо, не оборачиваясь. Слова Хюррем застряли в голове, как заноза, которую нельзя достать пальцами.
Через час её позвала Валиде Хафса.
Махидевран вошла в покои матери султана, поклонилась. Хафса сидела у окна, перебирая чётки, и янтарные бусины тихо постукивали под её пальцами. В комнате пахло ладаном и сушёными травами. Старая женщина жестом указала на табурет.
– Сядь.
Махидевран села.
– Ты заметила? – спросила Хафса.
– Что, госпожа?
– Что твоё место под угрозой. Хюррем родила второго сына. Скоро родит третьего. Её дети будут расти, и Сулейман будет видеть их каждый день. А твоего сына он видит редко: Мустафа уже не младенец, его воспитывают наставники.
– Я знаю, госпожа.
– Знаешь, но ничего не делаешь.
– Что я могу сделать? Султан сам выбирает, к кому ходить.
Хафса отложила чётки. Янтарь замолчал. Она посмотрела на Махидевран долгим, тяжёлым взглядом, какой бывает у людей, видевших слишком много, чтобы тратить взгляды зря.
– Ты можешь защитить своего сына. Не сейчас, когда он ещё ребёнок. Но когда он вырастет, ты должна сделать всё, чтобы его не отодвинули в тень. Хюррем уже строит планы. Я это чувствую.
– Вы говорите о борьбе за трон?
– Я говорю о выживании. Закон Фатиха не отменён. Если Мустафа не станет султаном, его не оставят жить. Ты это знаешь.
Махидевран побледнела.
Знала. Каждую ночь, засыпая, она думала об этом. Каждое утро, просыпаясь, благодарила Аллаха за то, что сын ещё рядом и дышит ровно.
– Что вы посоветуете, госпожа?
– Заводи союзников. Ищи поддержки среди визирей. Пиши отцу в Черкесию, пусть пришлёт людей, которые будут верны только тебе. И не доверяй никому.
– Даже вам?
Хафса усмехнулась. Сухо, без веселья.
– Даже мне, девочка. Я стара. Скоро меня здесь не будет. И тогда ты останешься одна против неё.
Махидевран вышла от Валиде с тяжёлым сердцем. В коридоре прислонилась плечом к холодной стене и долго стояла, закрыв глаза. Камень дворца забирал её тепло, как всегда забирал всё.
Ночью она написала письмо.
Отцу. Тому, кто остался в Черкесии, на далёкой родине, которую она покинула пятнадцать лет назад. Он был князем, бесленеевским узденем, и у него были воины, верные его роду до последнего вздоха.
«Отец, – писала она при свете масляной лампы, и тень пера прыгала по пергаменту, как испуганная птица, – мне нужна твоя помощь. Здесь, в Стамбуле, у меня есть враги. Они хотят отнять у моего сына его право на будущее. Пришли людей, которые будут служить мне. Пришли средства. Я не прошу тебя идти войной на султана. Я прошу тебя помочь мне защитить то, что принадлежит нам по праву».
Она запечатала письмо горячим воском, прижала перстень. Отдала гонцу. И всю ночь не сомкнула глаз, слушая, как за окном шумит ветер с Босфора.
Она вспоминала, какой была её жизнь пять лет назад.
Тогда она была первой. Матерью единственного сына султана, женщиной, которую уважали, боялись, любили. Кальфы ловили каждое её слово. Валиде советовалась с ней. Сулейман приходил почти каждую ночь, и она знала запах его кожи лучше, чем запах собственных духов.
А теперь? Теперь она просто одна из многих. Мать наследника, который пока ещё мал, но уже чувствует, как мир сужается вокруг него. Женщина, чьё имя шепчут в коридорах: «Махидевран? А, та, которую заменили».
Она подошла к окну. Луна светила ярко, и в её свете дворец казался призрачным, ненастоящим. Будто стоит закрыть глаза, и он растает, как утренний туман над Мраморным морем.
«Я не сдамся, – сказала она себе. – Я не позволю ей отнять у меня сына».
Утром её разбудил стук в дверь.
Кальфа с подносом. И новость, от которой всё внутри оборвалось.
– Госпожа, говорят, Хюррем-хатун снова в тягости.
Махидевран села на постели. Руки задрожали мелко, как у старухи. Она сжала их в кулаки, чтобы кальфа не заметила.
– Откуда ты знаешь?
– Кальфы шепчутся. Валиде уже подтвердила.
Махидевран кивнула. Сделала глоток холодного кофе. Горечь обожгла горло, и эта горечь была единственным, за что она могла сейчас зацепиться.
– Ступай.
Кальфа ушла.
А Махидевран осталась одна. Смотрела в стену и считала. Мехмед, Михримах, Селим, Баязид. Теперь пятый. Пятый ребёнок Хюррем за шесть лет. Империя плодилась под её рыжими волосами, а собственный сын Махидевран стоял в тени, как забытая вещь в дальнем углу сундука.
«Пятый, – подумала она. – Скоро их будет больше. А Мустафа один».
Она встала, оделась, вышла в коридор. Навстречу попались дети Хюррем: Михримах бежала впереди, смеясь так звонко, что эхо прыгало по сводам, а за ней нянька с Селимом на руках. Они не заметили Махидевран. Или сделали вид.
Она прошла мимо, не оглядываясь. В голове зрело решение. Она больше не будет ждать. Будет действовать. Ради сына, ради себя, ради памяти о том времени, когда она была первой.
Но где-то глубоко внутри, там, куда она не пускала никого, поселился холод. И этот холод шептал ровным, терпеливым голосом: «Ты уже проиграла. Ты просто ещё не знаешь этого».
Вечером Мустафа пришёл к ней в комнату. Сел на пол, положил голову ей на колени, как делал в детстве, когда был совсем маленьким и боялся темноты.
– Ана, я люблю тебя.
– Я тоже люблю тебя, сынок.
– Ты боишься?
– Чего?
– Что ата забудет меня. Что меня… как тех шехзаде моего деда.
Махидевран вздрогнула. Она никогда не рассказывала ему о судьбе тех, кого устранил Селим Явуз в первые дни своего правления. Но слухи во дворце ходили быстрее ветра, и одиннадцатилетний мальчик уже умел складывать молчание взрослых в смысл.
– С тобой ничего не случится, – сказала она. – Я не позволю.
– А если не сможешь?
Она не ответила. Обняла сына, прижала к себе так крепко, что почувствовала под ладонью его худые, ещё детские лопатки. И пообещала себе: она сделает всё, чтобы он жил долго. Даже если для этого придётся продать душу по частям, по вечерам, по ночам, год за годом.
За окном темнело.
Где-то в другой части дворца Сулейман, наверное, сидел с Хюррем, держал на руках новорождённого Селима и улыбался той тихой улыбкой, которую Махидевран когда-то считала своей. А здесь, в этой комнате, мать почти забытого наследника сжимала в объятиях единственное, что у неё осталось от прошлого.
«Это только начало, – подумала она. – Борьба впереди».
Но впервые за много лет она не была уверена, что сможет победить.
В этой главе мы видим, как невинные игры с деревянным мечом превращаются в подготовку к борьбе за выживание. Махидевран готова «продать душу по частям», лишь бы защитить сына, но в стенах Топкапы даже материнская любовь может оказаться бессильной против воли султана и плодовитости соперницы.
Как вы считаете, была ли у Мустафы хоть малейшая возможность сохранить за собой исключительное место в сердце отца, или его судьба была предрешена в тот момент, когда в гареме появилась Хюррем?
В следующей главе мы увидим, что тишина во дворце бывает опаснее любой открытой бури.