Этот день начался не с кофе, а с резкого, пронзительного звонка из женской консультации, который мгновенно разогнал остатки сна. Голос на другом конце трубки был наэлектризован тревогой: «Принимайте. Первородящая, 36 недель. Давление зашкаливает, отеки такие, что она едва переставляет ноги, в моче белок. Подозреваем тяжелую преэклампсию. Машина скорой уже выехала».
Через тридцать минут приемный покой превратился в штаб. Пациентка, 24-летняя Ольга, выглядела бледной, почти прозрачной, а ее лицо и кисти рук были сильно одутловатыми. Испуганный взгляд метался по лицам врачей, она то и дело судорожно сжимала край простыни.
Ситуация была классической и оттого еще более пугающей. Цифры на мониторе застыли на 170/110 мм рт. ст. Ольга жаловалась на невыносимую, «свинцовую» головную боль, давящую на затылок, и призналась, что перед глазами все плывет, словно в густом тумане, через который изредка проскакивают яркие искры.
Результаты экспресс-лаборатории, пришедшие через 15 минут, добавили мрачных красок:
Тромбоциты: стремительно падали, приближаясь к критической отметке.
Печеночные ферменты: в несколько раз выше нормы, что указывало на то, что печень начинает отказывать.
Свертываемость: показатели начали «расползаться», сигнализируя о риске ДВС-синдрома — состояния, когда кровь одновременно и образует тромбы, и перестает сворачиваться при ранениях.
Я вошла в палату, стараясь сохранять голос спокойным, хотя внутри всё сжалось от понимания тяжести момента. Муж Ольги, побелевшими пальцами сжимавший её руку, смотрел на меня как на последнюю надежду.
— Ольга, ситуация серьезная, — честно сказала я. — Ваш организм сейчас работает на износ, воспринимая беременность как агрессивную среду. Чтобы спасти и вас, и малыша, нам нужно родоразрешать. Мы начнем стимуляцию, но будьте готовы: если показатели ухудшатся, мы пойдем в операционную немедленно.
Мы немедленно начали внутривенное введение сульфата магния — «магнезиальную бронь», золотой стандарт для профилактики эклампсии, тех самых судорог, которые могут лишить сознания и жизни в считанные секунды. В операционной на этаж выше уже дежурила бригада анестезиологов и трансфузиологов.
Схватки пошли, но шейка матки упорно «молчала», раскрываясь по миллиметру в час. А время работало против нас. Монитор КТГ, фиксирующий сердцебиение ребенка, внезапно издал характерный тревожный сигнал: ровная ритмичная дробь сменилась зловещей тишиной, а затем глубокими провалами.
— Децелерация! — крикнула акушерка. — Сердцебиение упало до 80 ударов и не восстанавливается!
В 15:00 я поняла: лимит времени исчерпан. Давление у Ольги не поддавалось терапии, а малыш внутри буквально задыхался из-за спазма сосудов плаценты.
— Кесарево, экстренно! — скомандовала я. — Готовность — 15 минут. Переводим в блок!
Операция началась в 15:40. В воздухе висело такое напряжение, что казалось, его можно коснуться рукой. Ситуация осложнялась тем, что из-за болезни ткани Ольги стали рыхлыми и «сочными», а кровь из-за дефицита тромбоцитов просачивалась сквозь капилляры, как вода сквозь песок. Каждое движение скальпелем и зажимом должно было быть ювелирным.
В 15:52 я извлекла мальчика. Маленький, весом всего 2,3 кг, он был пугающе тихим. Синюшный оттенок кожи и отсутствие первого крика заставили всех в операционной затаить дыхание. Слышно было только мерное пиканье мониторов и шум отсоса.
Неонатолог действовал как идеально отлаженный механизм:
Интубация: мгновенная установка трубки в трахею для подачи кислорода.
ИВЛ: аппарат взял на себя функцию еще не созревших, «склеенных» легких.
Сурфактант: введение специального препарата прямо в легкие, чтобы они могли расправиться.
Я продолжала оперировать Ольгу, послойно восстанавливая ткани и борясь с кровотечением, но краем уха ловила каждый звук у реанимационного столика. И вдруг — надрывный, тонкий, похожий на кошачий мяуканье, но такой долгожданный писк.
— Задышал, — выдохнула я, чувствуя,как под маской по лицу катится капля пота. — Живи, маленький, теперь живи.
Пока малыша стабилизировали, мы продолжали «вытаскивать» мать. Переливание свежезамороженной плазмы, контроль гемостаза, жесткий мониторинг артериального давления. Нам удалось купировать кровотечение и не дать почкам окончательно «встать».
Спустя час, закончив заполнять документы, я заглянула в реанимацию новорожденных. Кювез светился в полумраке, опутанный сетью датчиков и трубок.
— Как наш «торопыжка»? — тихо спросила я коллегу.
— Стабилен, — улыбнулся тот, не отрываясь от монитора. — Перевели на СИПАП-терапию, это когда аппарат просто помогает ему вдыхать. Парень — боец, характер виден сразу. Прогноз осторожный, но мы его выходим.
Вечером я зашла в палату интенсивной терапии к Ольге. Она только начала отходить от наркоза, взгляд был еще затуманенным, но осмысленным. Увидев меня, она попыталась шевельнуть рукой, в глазах застыл единственный вопрос, который волнует любую мать.
— Сын под надежной охраной. Он дышит, он в кювезе, где тепло, как у мамы. Угроза миновала, — я слегка коснулась ее ладони.
Ольга закрыла глаза, и из-под ресниц покатились крупные слезы — первые слезы облегчения за этот бесконечный день.
— Спасибо, доктор, — прошептала она едва слышно. — Я думала, это конец... Спасибо, что спасли нас.
В этот момент я в очередной раз поняла, ради чего мы здесь. Этот шепот и тихий писк в кювезе стоили каждой секунды сегодняшнего напряжения. Мы победили.