— У каждого из нас есть истории, как в лесу человека кто-то — или что-то — сожрать хочет. Да, от них мороз по коже. Но знаете что? Жрать оно, может, и жрёт, только когда его видишь и, так сказать, пощупать можешь — это ещё полбеды. А вот бывает, лес не убить тебя хочет, а... как бы это сказать... поторговаться.
Слыхали про «сухой» туман? Не тот, что от пожаров, а который пылью пахнет? Будто вы не в тайге, а на чердаке старого дома, где сто лет никто не прибирался. Вот если такой унюхаете — держите карманы крепче. И не в переносном смысле. А лучше бегите оттуда быстрее и подальше.
Случилось это со мной лет пять назад, на дальнем кордоне, у Кривой балки. Места там страсть какие грибные, но народ туда особо не ходит — лес бесприметный и глухой, да и компас шалит. Я тогда обход делал, проверял солонцы для лосей. День был ясный, осень золотая, тишина — аж в ушах звенит.
И вдруг чувствую — запах. Не прелой листвы, не хвои, а старой бумаги, нафталина и пыли. Оглядываюсь — а с низины ползёт туман клубами. Жёлтый такой, мутный, будто стекло толчёное.
Я, конечно, шагу прибавил, да куда там. Накрыло в минуту. И что странно: влаги нет. Обычно в тумане одежда мокнет, а тут — сухость, аж в горле запершило. И звуки пропали. Совсем. Ни птицы, ни ветра, ни хруста веток.
Иду я, значит, по тропе, которую вроде как наизусть знаю, а она не кончается. Деревья вокруг стали какими-то блёклыми, серыми. И тут выхожу на поляну.
Я эту поляну знаю — иван-чай хожу туда собирать. А тут... Мать честная!
Вся поляна завалена барахлом. Горы, кучи, терриконы вещей! Зонтики рваные, чемоданы без ручек, куклы одноглазые, велосипеды ржавые, часы настенные с кукушкой... Чего там только не было. И всё это добрым слоем серой пыли припорошено.
Стою я, глаза тру. Думаю: может, свалку незаконную устроили? Да нет, откуда тут, за пятьдесят километров от ближайшей деревни, венские стулья и патефоны?
И тут вижу — сидит на куче старых пальто мужичок. Щуплый такой, в шляпе фетровой, поеденной молью, и в очках, у которых одна дужка изолентой примотана. Сидит и будильник перебирает.
— Эй, — кричу, — отец! Ты кто такой? Откуда свалка?
Он голову поднимает, смотрит на меня поверх очков грустно так и говорит:
— Тише, молодой человек. Тише. Вы спугнёте Находки.
— Какие ещё находки? — спрашиваю, а сам руку на карабин положил, мало ли, псих какой.
— Потерянные, — вздыхает он. — Всё, что потеряли, всё сюда стекается. Я вот... сортирую.
Я к нему подхожу, а ноги в хламе вязнут. Смотрю под ноги — а там не просто мусор. Там вещи с историей. Вот портсигар серебряный, явно дорогой. Вот игрушка мягкая, мишка, залюбленный до дыр.
— А вы, собственно, чего ищете? — спрашивает мужичок. — Выход?
— Выход, — говорю. — И желательно домой.
— Э-э, нет, — мужичок пальцем грозит. — Сюда просто так не заходят. Лес просто так не пускает в «Кладовую». Раз пришли — значит, что-то своё ищете. Пока не найдёте — туман не выпустит. Кругами водить будет, пока самим собой не забудетесь и вот в этот хлам не превратитесь.
Смотрю я на него повнимательнее, а он полупрозрачный. Сквозь плечо его вижу, как за ним старый торшер стоит.
— А ты, — говорю, — нашел своё?
— Я? — он грустно улыбнулся. — Я, молодой человек, забыл, что искал. Слишком много всего интересного... Засмотрелся. И теперь я — часть инвентаря. А у вас время есть. Пока пылью не покрылись.
Ну, думаю, приехали. Байки байками, а дело дрянь. Огляделся я. «Что-то своё», говорит...
Стал я бродить между кучами. Час брожу, два. Всё чужое. Тоска берёт смертная, хочется сесть на этот чемодан и сидеть вечно. Туман этот, он волю высасывает, убаюкивает. Шепчет: «Смотри, какой красивый гребешок, возьми, посмотри...».
И тут взгляд зацепился. На сучке старой коряги, среди рваных рыбацких сетей, висит ножик. Перочинный, с красной ручкой, на боку олень выцарапан.
Меня аж потом прошибло.
Это ж мой нож. Батя мне его на десять лет подарил. Я его в лесу посеял, когда мне двенадцать было. Плакал тогда неделю, искал, каждый куст перерыл. Тридцать с лишним лет прошло...
Дрожащими руками тянусь, беру его. Он тёплый, будто только из кармана. И лезвие — ни пятнышка ржавчины, блестит, как новое.
— Нашли? — голос мужичка прямо над ухом раздался. Я аж подпрыгнул.
— Нашёл, — говорю, сжимая нож в кулаке. — И что теперь? Туман уйдёт?
— Правило есть, — шепчет он, а глаза у него жадные стали, большие. — Взял вещь из прошлого — отдай вещь из настоящего. Равноценную. Иначе не выйдешь. Обмен должен быть.
Я за карманы хватаюсь. Что у меня есть? Рация казённая? Зажигалка?
— Не мелочись, — шипит мужичок. — То, что дорого. Как память дорого. Иначе вместе с ножиком тут останешься.
Стою, соображаю. А туман густеет, уже колен не видно. Дышать тяжело стало, будто лёгкие ватой забили.
Снял я с руки часы. «Командирские». Мне их жена подарила на годовщину, с гравировкой на крышке: «Любимому лешему». Я их никогда не снимал, даже в бане.
Больно стало, будто кусок кожи отдираю. Но чувствую — надо.
Положил часы на кучу старых газет, рядом с мужичком.
— Забирай, — говорю. — Обмен.
Мужичок часы схватил, к уху прижал, слушает, как тикают, и улыбается блаженно.
— Хороший ход, — говорит. — Теперь иди. Спиной иди, не оборачивайся.
Я попятился. Шаг, другой. Нож в руке жжёт, будто раскалённый. А часы мои там остались, тикают...
И тут ветер налетел. Резкий такой, сырой, настоящий. Ударил в лицо дождём.
Я моргнул — и нет никакой поляны с вещами. Стою посреди Кривой балки, дождь лупит, ветер верхушки сосен гнёт. В руках — старый перочинный ножик с красной ручкой. А на запястье — след от ремешка часов.
Домой вернулся сам не свой. Жене сказал, что часы утопил в болоте, ремешок лопнул. Она поворчала, да простила. А нож тот я в сейф убрал и больше никогда не доставал.
С тех пор, мужики, я Кривую балку стороной обхожу. А вам, мужики, советую: если вдруг в лесу найдёте вещь, которую давно потеряли, даже не думайте её поднимать. Пусть лежит. Потому что цена за неё может оказаться такой, которую вы платить не готовы.