Холод щипал за щёки, как злая бабка. Декабрь 1964-го завалил Москву снегом по самые брови. Я стоял у входа в ГУМ — точнее, пытался в него войти, но сперва надо было отдышаться. Потому что даже дверь здесь была не просто дверью.
С Красной площади дул ветер, гулял между кремлёвскими зубцами и с размаху бил в спины очереди у мавзолея. Но здесь, у главного универмага, было иначе. Люди не мёрзли молча. Они оживали. Слышалось: «Ты глянь, как блестит!», «А говорят, импортные духи привезли…». Настроение стояло предпраздничное, какое-то даже хрустальное. Время будто замерло между оттепелью и чем-то новым, неизведанным.
Стеклянные двери — тяжёлые, в бронзовых рамах — пропускали внутрь не просто покупателей, а целые судьбы. Когда я взялся за холодную металлическую ручку, мне показалось, что я держусь за штурвал корабля. Корабля под названием «Изобилие».
Внутри ударило теплом. Таким густым, что очки мигом запотели, а колючий воротник пальто стал вдруг лишним. Первое, что я почувствовал — запах. Запах «Настоящего». Смесь дорогой кожи, кофе из гастронома, едва уловимых духов «Красная Москва» и... свежей выпечки. Булочки с корицей, боже, как они пахли даже через три гастронома!
Но главное — это был не запах еды. Это был запах мечты.
Мы привыкли к очередям. Мы умели стоять за хлебом, за молоком, за «лишней» банкой тушёнки. Но ГУМ стоял особняком. Это был театр. Дворец, где вместо ложи — прилавок, а вместо актёров — продавщицы в накрахмаленных косынках. Они смотрели на нас свысока, потому что знали: за стеклом у них — недосягаемое.
Я прошёл по первому этажу. Под ногами скользило, но не от гололёда, а от полированного гранита. Вдоль линий сновали люди. Кто-то прижимал к груди хрустальную вазу, перевязанную бечёвкой. Девушка в пушистом берете вертела перед зеркалом флакон одеколона «Шипр» — хотела уловить блик на этикетке. Парень в кепке, сдвинутой на затылок, с упоением разглядывал радиоприёмник «Спидола». Стоил он как зарплата инженера, но глаза у парня горели так, будто он уже держал в руках космическую рацию.
На втором этаже, под знаменитым стеклянным потолком, плыло серое московское небо. Снежинки шлёпались о стёкла, таяли и стекали вниз, а внизу, под ними, кипела жизнь. Я облокотился на перила. Сверху ГУМ казался огромным, как вокзал. Слышен был многоголосый гул: цоканье каблучков, шёпот продавщицы, звон монет в кассе. Кассы! Серебряные проволочные колбы, по которым с шелестом летели квитанции.
В 64-м всё ещё было «условно-доступно». Настоящий фарш давали в мясном отделе по талонам, но здесь, в гастрономе ГУМа, лежала копчёная колбаса. Круглая, маслянистая, с жиринками. На неё можно было просто смотреть. Люди смотрели. Стояли молча, сцепив руки за спиной, и смотрели, как аппетитно розовеет кружок сервелата под лучом лампы.
Я купил мороженое. Это был ритуал. Пломбир в шоколадной глазури, завёрнутый в шуршащую серебристую бумажку. Я надкусил его — и мир стал добрее. Вкус детства, вкус свободы. Рядом мальчишка лет пяти грыз ватрушку, а его мать, устало поправив платок, держала в другой руке авоську, из которой торчала буханка чёрного и, о чудо, банка зелёного горошка.
Выход из ГУМа был как возвращение на землю. Снова Красная площадь, ветер и охрана у Спасской башни. Но в кармане у меня лежал подарок для жены — крошечная пудреница с замочком, купленная в парфюмерном. А в голове — музыка. Та самая, московская, 60-х: светлая, с верой в то, что завтра будет лучше, чем вчера.
Сейчас, спустя десятилетия, я понимаю: вход в ГУМ в тот год был не просто входом в магазин. Это был короткий сеанс счастья. Билет туда стоил рубль (деньги на мороженое), а обратный билет выдавала сама жизнь.
Мы выходили из стеклянных дверей, щурились на снег и чувствовали: да, мы в столице. Мы в Москве. И это здорово.