— Бичиго, готовься, мы едем, - раздался в трубке голос отца, и связь оборвалась.
Георгий взглянул на часы: ровно час ночи. С минуту он стоял, не понимая, к чему именно ему готовиться, и вдруг испугался: «Сталин едет к нам». Через двадцать минут стол был накрыт, а из винного склада уже несли карталинские бутылки.
Карталинские вина среди грузинских считаются самыми слабыми, всего девять-одиннадцать градусов крепости, на уровне шампанского, и Сталин, говорили, другие вовсе не признавал. Лучше всех в Москве знал об этой привычке Александр Яковлевич Эгнаташвили, друг детства из Гори и личный дегустатор вождя, отвечавший за весь его стол.
Грузины в открытую шептались, что Александр Яковлевич приходится Сосо единокровным братом по отцу, горийскому Якову Эгнаташвили, у которого мать Иосифа когда-то стирала бельё.
Доказательств тому никаких, и всё же вождь к этой семье ездил, как к себе домой, а у Александра Яковлевича служба в охране вождя была чем-то вроде домашнего поручения по чекистской линии.
Дача в подмосковном Заречье (бок о бок с нынешним Сколково, в ту пору тут стоял лес да государственные дачи попроще) была одной из таких квартир-приёмных. Сталин туда заглядывал редко, а если уж заглядывал, то не один.
И вот в ту майскую ночь с шестого на седьмое мая сорокового года к крыльцу подкатил автомобиль, и из него вышли четверо. Власик, начальник охраны, проворно соскочил с переднего места и распахнул заднюю дверцу.
Сталин ступил на сырой асфальт в шинели, а ночь стояла прохладная, и Бичиго, помогая её снять, мельком углядел, что подкладка-то у вождя сатиновая.
У него самого, охранника товарища Шверника, шинелька была пошита на шёлку. От этой детали Георгию Александровичу всю жизнь становилось неловко, ведь вождь полумира ходил в шинели хуже, чем у его молодого охранника.
За Сталиным вышли Берия и сам Александр Яковлевич, а с ним старик лет восьмидесяти, грузин из Гори по имени Дата Гаситашвили.
Этот Дата заслуживает отдельного слова. Когда-то, ещё юношей, он работал подмастерьем у горийского сапожника Виссариона Джугашвили и, в сущности, нянчил маленького Сосо, носил его на руках, пока подвыпивший отец возился в мастерской.
С тех пор минуло сорок лет. Однажды осенью, в октябре тридцать девятого, за домашним ужином у Эгнаташвили Сталин неожиданно подал голос. «Скажи, Саша, а Дата Гаситашвили жив ещё?»
Александр немедленно набрал Тбилиси, и через шестеро суток восьмидесятилетний горийский старик уже расположился на даче в Заречье, дожидаясь обещанного «солидного посидеть».
Дожидаться пришлось полгода. Вождь исправно звонил каждые две недели, рассыпался в извинениях и переносил, а гость тем временем успел встретить у Эгнаташвили сороковой Новый год, перезимовать и пересидеть всю весну. И только шестого мая Александр заехал за Датой и повёз его в Кремль, откуда уже скопом Сталин решил продолжить ужин у своих.
Шинель Сталин снял сам (Бичиго не успел подсуетиться), окинул прихожую взглядом и негромко произнёс по-грузински традиционное «Бениери икос чеми пехи ам сахлши» - благопожелание, дословно означающее «Пусть моя нога принесёт в этот дом счастье».
Так у грузин принято приветствовать хозяев, переступая порог. Хозяйка же, по позднейшему свидетельству её сына Ивана Алиханова, в эти секунды от страха забилась в столовой за тяжёлую портьеру.
Вот тут, читатель, и начинается самое интересное.
Хозяйкой дома была чистокровная немка по имени Лилли Германовна Фегельке, по первому мужу Алиханова, по второму Эгнаташвили, женщина пятидесяти с небольшим лет, плохо говорящая по-русски и совсем не говорящая по-грузински.
Замуж за Александра она вышла второй раз, после кончины первого мужа, горного инженера и предпринимателя Ивана Михайловича Алиханова. От первого брака у неё остались трое детей, и старшая, Елизавета, и есть наша главная героиня той ночи.
В двадцать шестом году пятнадцатилетняя Елизавета отбыла в Берлин, к родной тётке, на учёбу. Дальше история закрутилась. В немецкой столице Елизавета сошлась с молодым евреем (звали его Зигхен, фамилию Бичиго через полвека вспомнить уже не смог), вышла за него замуж, а в тридцать третьем, когда к власти пришёл Гитлер и принялся вытеснять евреев из Германии, муж сумел увезти жену через Данию за океан.
Так получилось, что внучка немецкой бабушки оказалась за океаном, в Соединённых Штатах. К весне сорокового года она там и обустроилась недурно по тогдашним меркам, с работой, семьёй и относительной тишиной.
Беда подкралась с другой стороны. У её мамы, в подмосковном Заречье, ровно тогда, когда уже подписывался указ о новом наркоме обороны и о возвращении в РККА генеральских званий, на сердце легло совсем иное. Лилли извелась от мысли, что вот-вот СССР схлестнётся с Америкой.
И тогда… ну, что тогда.
За столом сели так. С одной стороны от Сталина расположились Дата Гаситашвили, Берия и Бичиго; напротив сидели Александр, Лилли и зять Бичиго Гиви Ратишвили (у которого, к слову, как раз в это утро в Тбилиси родился сын Гурам, племянник Бичиго, хороший повод выпить и без Сталина).
Выпили за встречу и за дедушку Якова, потом отдельно подняли тост за родившегося в эти часы маленького Гурама. Лилли молчала, изредка пыталась улыбаться, тут же опускала глаза и снова молчала.
Поглядел вождь на хозяйку раз, поглядел и другой. Затем чуть склонился в сторону Александра и негромко, на грузинском, чтобы немка не разобрала, спросил:
— Саша, что-то твоя жена очень грустная, может быть, ей не нравится, что я к тебе в гости пришёл?
— Что ты, Сосо! - выпалил Александр. - Как ты мог подумать такое! Дело в том, что в США у неё дочь осталась и она боится, что мы начнём войну с Америкой.
И вот тут, читатель, начинается то, ради чего эту сцену стоило вспоминать полвека.
Тут вождь оборотился к самой хозяйке. Глянул на неё (по позднейшему выражению Бичиго) этак ласково, провёл рукой по усам, перехватил правой стакан с карталинским и заговорил по-русски, неторопливо, с горийскими интонациями:
— Уважаемая Лилия Германовна, не беспокойтесь, не волнуйтесь… и задумался. - Воевать с Америкой мы не будем.
Затем перебросил стакан в левую ладонь и замолчал. Бичиго потом сравнивал его со «сфинксом».
Минута, ещё минута, и потянулась третья. Усы под пальцами вождя, взгляд куда-то в даль, а шесть взрослых человек за столом боятся даже выдохнуть. Берия, по позднейшим рассказам, тоже сидел не дыша; Александр краснел; Лилли же, не понимая, чего ждать, сжимала бокал так, словно держала икону.
Что в эти три минуты происходило в голове у Сталина, мы никогда не узнаем. Сам Бичиго потом скажет журналисту Владимиру Логинову:
«Я думаю, что в те минуты он размышлял. Решал: говорить или не говорить. Немка всё-таки, какие-то связи сохранились, чёрт его знает. Как бы не спровоцировать немцев на войну».
А получилось, на войну он не спровоцировал, зато в столовойсвоего повара произнёс то, что было главной государственной тайной.
Вождь, подержав паузу, вскинул правую кисть, прошёлся по усам и выговорил, чеканя каждый слог:
— Воевать мы будем с Германией! Англия и Америка будут нашими союзниками! Не беспокойтесь, не волнуйтесь! За ваше здоровье!
И выпил.
Отдадим должное и немке, она тоже выпила. Поняла ли она в ту минуту, что только что услышала, неизвестно. Зато все остальные за столом отлично поняли.
И поняли заодно, что услышанного никому пересказывать нельзя, даже самому себе под подушкой. Остаток ночи Сталин подтрунивал над стариком Датой («Твой Христос собака, почему моего бога ругаешь?»), припоминал горийские кулачные потехи дедушки Якова, прихлёбывал атенское и засобирался к себе только под утро.
Между шестым и седьмым мая, тогда же ночью, на рабочем столе в Кремле уже дожидались своего часа два готовых указа.
Первый снимал с поста наркома обороны Климента Ворошилова (провалившего финскую кампанию) и сажал в кресло Семёна Тимошенко.
Второй вернул Красной армии генеральские и адмиральские звания.
Через сутки оба будут опубликованы в «Правде». Ещё через четверо суток, десятого мая, Гитлер обрушится на Голландию, Бельгию и Францию, и за шесть недель Европа ляжет.
Через семь месяцев фюрер подмахнёт директиву номер двадцать один с кодовым названием «Барбаросса», а ровно через год, один месяц и шестнадцать дней, двадцать второго июня сорок первого, немцы перейдут советскую границу.
И всё это уже сидело у Сталина в голове в ту майскую ночь сорокового года. Уж вы мне поверьте, не каждый домашний тост попадает в шифровальный отдел Генштаба.
А этот должен был, да не попал, потому что произнёс его вождь не в кабинете, а у грузинского повара.
Признаться, я долго не верил, пока не прочитал у Эгнаташвили дословно. А когда прочитал, подумал о другой стороне той же сцены, о Лилии Германовне.
Через год с лишним после того ужина её арестуют.
Американская дочь тут будет ни при чём, про дочь Сталин знал и был к ней спокоен. Арест случится потому, что осенью сорок первого года всех уцелевших в столице немцев повезли по этапу по постановлению Государственного комитета обороны от шестого сентября.
Александр Яковлевич, личный дегустатор Сталина и заместитель самого Власика, звёзды комиссара госбезопасности получит уже после её гибели, а свою жену защитить не сможет.
Свидетели потом скажут, что особенно рьяно постарался Берия, у которого с семьёй Эгнаташвили были давние счёты.
«Эта неприязнь Берии к семье Эгнаташвили при жизни Сталина отразилась на всей семье моего отчима, а главное, на судьбе моей матери», - горько напишет в мемуарах Иван Алиханов, родной сын Лилии.
Лилии Германовны не стало в начале сороковых, в Темниковском лагере под Саранском, далеко от тёплого Заречья и далеко от заокеанской дочери.
Дочь, о которой она грустила в ту майскую ночь, узнала о кончине матери, видимо, спустя многие годы.
А сам Александр Яковлевич дослужил у Сталина верой и правдой, получил орден Кутузова первой степени за успешную организацию Ялтинской конференции, и тридцать первого декабря сорок восьмого года, в самый последний день года, его не стало; генерал-лейтенантский чин он получить успел.
Большой нож из Толедо, испанский подарок, переданный ему Сталиным в знак детской дружбы, ещё полвека хранился у Бичиго где-то в Тбилиси.
Иосиф Виссарионович в тот тост угадал противника, угадал союзников и сроки тоже. Не угадал только то, что жена собственного его друга закончит свои дни за колючей проволокой его собственного ведомства.
Вот, пожалуй, и весь карталинский ужин в Заречье.