Они не выглядят сломанными. В этом вся ловушка. Они ходят на работу, заводят отношения, рожают детей, платят ипотеку, улыбаются на фотографиях и отвечают «нормально» на вопрос «как дела?» — и это «нормально» звучит так убедительно, что никому не приходит в голову спросить ещё раз, внимательнее, тише, ближе. Потому что со стороны всё в порядке. Нет синяков, нет криков, нет драматической истории, которую можно рассказать за бокалом вина и вызвать сочувствие. Есть только ощущение — глухое, неясное, неназываемое, — что внутри чего-то нет. Что на том месте, где у других людей, кажется, живёт что-то тёплое, устойчивое, какая-то внутренняя опора, какой-то ответ на вопрос «кто я и чего я стою», — у них пусто. Не больно. Не страшно. Просто пусто. Как комната, из которой вынесли мебель, но оставили свет: стены есть, пол есть, потолок есть, а жить — не в чем.
Это пустые люди. Не в оскорбительном смысле — в клиническом. Люди, которых не били, не насиловали, не выгоняли на мороз, — но которых не долюбили. Которым не хватило того невидимого, неосязаемого, не поддающегося измерению вещества, без которого психика формируется как дом без фундамента: стоит, пока не дунет.
Автор: Екатерина Тур, врач, психотерапевт, специалист по травмирующему детскому опыту
Невидимое насилие
Психолог Джонис Уэбб, которая ввела в профессиональный оборот термин Childhood Emotional Neglect — эмоциональное пренебрежение в детстве, — описывает его как нечто парадоксальное: это не то, что с ребёнком сделали, а то, чего с ребёнком не сделали. Не заметили, что ему страшно. Не спросили, что он чувствует. Не отреагировали на его слёзы. Не назвали его переживание по имени. Не дали ему ощущение, что его внутренний мир имеет значение — что он вообще существует и что кому-то до него есть дело.
Это не синяк, это не шрам, это — отсутствие. И именно поэтому оно так разрушительно: отсутствие невозможно вспомнить. Нельзя прийти к терапевту и сказать: «вот это со мной произошло в среду, 14 марта, мне было семь лет». Ничего не произошло. В том-то и дело. Ничего не произошло — и именно это ничего сломало всё.
Поскольку важная часть их личности — эмоциональное «я» — была отвергнута, такие люди могут чувствовать себя отключёнными от жизни, неудовлетворёнными или пустыми. Уэбб выделяет десять общих характеристик взрослых, переживших эмоциональное пренебрежение в детстве: чувство пустоты или онемения, контрзависимость — глубокий страх полагаться на кого-либо, низкое самопонимание, отсутствие сострадания к себе при изобилии сострадания к другим, вина и стыд, злость, направленная на себя, ощущение фундаментальной «бракованности», трудности с заботой о себе, слабая самодисциплина и алекситимия — неспособность распознавать и называть собственные эмоции.
Прочитайте этот список ещё раз — медленно. И обратите внимание на одну деталь: ни один из этих пунктов не выглядит как катастрофа. Каждый по отдельности кажется просто чертой характера, просто особенностью, просто «ну я такой человек». И именно поэтому миллионы взрослых живут с последствиями эмоционального пренебрежения и не знают об этом. Они думают, что проблема в них. Что они недостаточно стараются, недостаточно сильные, недостаточно нормальные. А проблема не в них. Проблема в том, что когда-то в детстве рядом с ними стоял взрослый человек — и смотрел мимо.
Мозг, которому не дали научиться радоваться
Вот что я хочу, чтобы вы поняли: это не метафора. Не поэзия. Не фигура речи, которой психологи украшают свои тексты, чтобы звучать убедительнее. Это нейробиология.
Исследование Хэнсона, Харири и Уильямсона, опубликованное в журнале Biological Psychiatry, показало, что у подростков, переживших эмоциональное пренебрежение, наблюдается замедленное развитие вентрального стриатума — области мозга, отвечающей за обработку вознаграждения и способность испытывать удовольствие. Более того, это снижение активности вентрального стриатума выступало медиатором между эмоциональным пренебрежением и развитием депрессивных симптомов.
Переведу на человеческий язык. У ребёнка, которого не долюбили, буквально — физически, нейрохимически, структурно — недоразвивается та часть мозга, которая отвечает за способность чувствовать радость, удовольствие, награду. Мозг, который не получал эмоционального отклика от значимого взрослого, не научился регистрировать хорошее. Он научился только одному: выживать в среде, где твои чувства никому не интересны. И для выживания радость не нужна. Для выживания нужна бдительность, подавление, контроль. Мозг и настроился на эти три канала — а канал удовольствия остался недоразвитым, как мышца, которую никогда не тренировали.
Ещё более тревожные данные говорят о том, что эмоциональное пренебрежение, пережитое матерью в её собственном детстве, влияет на связи между миндалиной и вентромедиальной префронтальной корой у новорождённого ребёнка — даже при контроле пренатального стресса. То есть травма передаётся не только через слова и поведение — она передаётся через саму архитектуру мозга, который формируется ещё в утробе. Мать, которую не долюбили, рожает ребёнка, чей мозг уже несёт на себе отпечаток её нехватки. Ребёнок ещё не открыл глаза, а пустота уже начала прорастать внутри него — как наследство, которое никто не завещал, но которое передалось с точностью генетического кода.
Как выглядит пустой человек изнутри
Снаружи он может быть успешным, обаятельным, функциональным. Он может занимать высокую должность, вести блог о саморазвитии, давать друзьям мудрые советы и производить впечатление человека, у которого всё в порядке. Но внутри — там, где другие люди, по его ощущению, чувствуют что-то тёплое и устойчивое, — у него серая зона. Ни горячо, ни холодно. Ни больно, ни хорошо. Просто — ничего. Или почти ничего, перебиваемое иногда вспышками тревоги, стыда или необъяснимой тоски, которая накрывает не от конкретного события, а от самого факта существования.
Он не умеет говорить о своих чувствах — не потому что скрывает, а потому что не знает, что это за чувства. Алекситимия — неспособность распознавать и называть эмоции — это не редкое расстройство, это повседневная реальность для людей, которых в детстве никто не спросил: «что ты сейчас чувствуешь?» Если ребёнку ни разу не помогли назвать его переживание — грусть грустью, злость злостью, страх страхом, — он вырастает в человека, у которого эмоции есть, но языка для них нет. Как если бы у вас была целая библиотека, но все книги написаны на языке, которого вы не знаете. Они стоят на полках, они существуют, они даже давят на стены своим весом — но вы не можете ни одну из них прочитать.
Среди главных проявлений — глубокий дискомфорт при столкновении с чужими или собственными эмоциями, хроническое ощущение пустоты или эмоциального онемения, скрытая убеждённость в собственной дефектности, чувство непонятной отличности от других людей и склонность к вине и стыду.
«Скрытая убеждённость в собственной дефектности» — вот ключевая формула. Пустой человек живёт с ощущением, что с ним что-то фундаментально не так, — но не может определить, что именно. Он не жертва насилия, у него нет шрамов, нет истории, нет объяснения. Есть только ощущение, что он бракованный — как вещь, в которой заводской дефект, невидимый снаружи, но ощутимый при каждом использовании. И он живёт с этим ощущением годами, десятилетиями, иногда — всю жизнь, ни разу не узнав, что это не его дефект, а дефицит того, чего ему не дали.
Тело пустого человека
И вот здесь я хочу перейти к тому, о чём говорю из книги в книгу, из статьи в статью, из терапии в терапию, — и что до сих пор вызывает недоумение у тех, кто привык делить человека на «психику» и «тело», как будто это две отдельные квартиры в одном доме.
Крупное исследование, опубликованное в Proceedings of the National Academy of Sciences, показало, что люди с более высоким уровнем эмоционального пренебрежения в детстве демонстрировали выраженные соматические симптомы во взрослом возрасте. Мета-аналитические данные подтверждают: пережившие детское жестокое обращение не только имеют более высокие показатели по медицинским опросникам симптомов, но и значительно чаще получают диагнозы целого спектра расстройств, включая мышечно-скелетные и желудочно-кишечные заболевания.
Тело пустого человека — это тело, которое долго жило без внимания к собственным сигналам. Не потому что человек ленив или безответственен, а потому что сама идея о том, что его ощущения имеют значение, была выбита из него в детстве. Если твои эмоции не имеют значения — твои телесные сигналы не имеют значения тоже. Если никто не спрашивал, что ты чувствуешь, — ты не научился спрашивать об этом своё тело. И тогда голод игнорируется, усталость подавляется, боль терпится, напряжение не сбрасывается — и всё это годами накапливается в тканях, в фасциях, в органах, в нервной системе, которая давно работает в аварийном режиме, потому что нормального режима у неё не было никогда.
Хроническая усталость, которую не снимает отпуск. Мигрени без видимых причин. Синдром раздражённого кишечника — кишечник буквально раздражён тем, что человек всю жизнь глотает то, что не может переварить, — не пищу, а невыраженное. Боли в спине, которые не объясняются ни грыжей, ни осанкой, а объясняются десятилетиями несения невидимого груза. Аутоиммунные заболевания, при которых организм начинает атаковать сам себя, — и это не метафора, это буквальное продолжение того, что происходило всю жизнь на уровне психики: я нападаю на себя, потому что меня научили, что я не заслуживаю защиты.
Контрзависимость: одиночество, которое выглядит как сила
Есть ещё одна вещь, которую важно назвать, потому что она маскируется лучше всех остальных. Пустой человек обычно не прилипает к другим. Он не просит о помощи. Не жалуется. Не нуждается — вернее, не показывает, что нуждается. Со стороны это выглядит как независимость, автономность, внутренняя сила, самодостаточность. На самом деле это контрзависимость — глубокий, вросший в кость страх положиться на другого человека.
Каждый раз, когда ребёнок обращался к родителям за поддержкой, его встречало разочарование. Со временем он усваивал, что полагаться на людей болезненно, а просить о помощи бесполезно, потому что каждая попытка обратиться за поддержкой лишь усиливала чувство одиночества.
Этот ребёнок вырастает в человека, который делает всё сам. Который не просит. Который говорит «мне ничего не нужно» с таким спокойствием, что ему верят. А за этим спокойствием — не уверенность, а старый детский вывод: если я попрошу — мне откажут, и это будет больнее, чем просто обойтись без. Лучше не нуждаться. Лучше не привязываться. Лучше держать дистанцию, которая снаружи выглядит как достоинство, а изнутри ощущается как стеклянная стена, через которую ты видишь людей, но не можешь до них дотронуться.
И отношения у такого человека — если они вообще случаются — строятся по одной из двух моделей. Либо он выбирает того, кто эмоционально недоступен (потому что это знакомо, привычно, не требует открываться), — и воспроизводит детскую ситуацию, в которой любовь есть, но добраться до неё невозможно. Либо он выбирает того, кто нуждается в спасении, — и становится родителем для партнёра, потому что заботиться о ком-то он умеет, а получать заботу — нет. Оба варианта ведут в одно и то же место: в одиночество вдвоём.
Что с этим делать, если вы узнали себя
Если, читая этот текст, вы почувствовали не интеллектуальное согласие, а что-то в груди — давление, тепло, жжение, подступающие слёзы или, наоборот, странное онемение, как будто текст про вас, но вы не можете это чувствовать, только понимать, — значит, этот текст про вас. И первое, что я хочу вам сказать: вы не сломаны. Вы не бракованный экземпляр. Вы — человек, которому не дали того, что были обязаны дать, и последствия этой нехватки не являются вашей виной.
Исследование Университета Дьюка показало, что у детей, переживших эмоциональное пренебрежение, к подростковому возрасту оказывается недоразвита важнейшая структура мозга — вентральный стриатум, отвечающий за способность переживать чувство вознаграждения. Но мозг пластичен. Нейронные связи, которые не были сформированы в детстве, можно — медленно, терпеливо, с поддержкой — выстроить во взрослом возрасте. Не так легко, как если бы они были сформированы вовремя, — но можно.
И начинается это с самой простой и самой страшной вещи: с разрешения чувствовать. С того, чтобы перестать говорить «мне нормально», когда не нормально. С того, чтобы задать себе вопрос — «что я сейчас чувствую?» — и не торопиться с ответом. Потерпеть паузу. Выдержать тишину. Не заполнить её привычным «ничего». А подождать, пока из этого «ничего» начнёт проступать что-то, как проступает изображение на фотобумаге в проявителе — медленно, нечётко, поначалу почти неразличимо, но оно есть, оно всегда было, оно просто ждало, когда ему наконец позволят стать видимым.
Послесловие, которое нужно прочитать тем, кто думает: «ну у меня же нормальное детство было»
По данным метааналитических исследований, глобальная распространённость эмоционального пренебрежения в детстве составляет около 18 процентов. Каждый пятый. Не в неблагополучных семьях — вообще. Среди всех. Среди тех, у кого были оба родителя, и квартира, и еда, и школа, и каникулы у бабушки. Потому что эмоциональное пренебрежение не про бедность, не про алкоголизм, не про маргинальность. Оно про то, что родитель не увидел ребёнка. Был рядом — но не был с ним. Кормил — но не чувствовал. Воспитывал — но не слышал. Любил — но той любовью, которая не умела прикасаться к чувствам ребёнка, а умела только контролировать его поведение.
И ребёнок усвоил: моё поведение имеет значение, а мои чувства — нет. Мои оценки важны, а мой страх — нет. Мой внешний вид важен, а моя тоска — нет. И с этим усвоенным он вошёл во взрослую жизнь — успешный, функциональный, пустой. С отличной биографией и дырой на том месте, где должно быть ощущение: я живой и это имеет значение.
Если это про вас — вы не одиноки. Вас восемнадцать процентов. И это только те, кого посчитали. А сколько тех, кто ещё не знает, что то, что они считают своим характером, — это след чужой нелюбви?
Рекомендуем к работе книги нашего автора:
1. Тело говорит - бестселлер по научной психосоматике, лауреат премии "Дебют Года"
2. Психосоматика детских травм - победитель национальной премии "Здравомыслие"
3. Голод тела: психосоматика лишнего веса - лауреат премии "Мгновенный бестселлер"