Его звали Клит Чёрный. Прозвище он получил не за злой нрав, нрав, говорят, был у него как раз добрый, а чтобы не путать с другим Клитом, Белым, тоже офицером в македонской армии.
Сестра Клита, Ланика, была кормилицей маленького Александра, и сам Клит мальчику заменял старшего брата. При Гранике он одним взмахом меча отсёк руку персу, уже занёсшему секиру над царской головой. Великий завоеватель был обязан ему жизнью. А через шесть лет тот же царь сам обрушит на него удар копья на пиру.
Сцену эту сохранил для нас Плутарх в «Сравнительных жизнеописаниях», и вы, читатель, сейчас услышите, как это было. Но сперва пара слов о том, что произошло с Александром между Граником и Маракандой.
А произошла, по правде говоря, чудовищная штука: молодой македонский царь, не проигравший ни одной битвы, потихоньку начал верить, что он бог.
Виновата в этом, если разобраться, была мама. Эпирская царевна Олимпиада, жрица дионисийских мистерий и большая любительница живых змей (на Востоке от этого жён подальше держат, а в Эпире ничего, привыкли), была женщиной необыкновенной.
Провожая сына в персидский поход, она, по свидетельству Эратосфена, открыла ему великую семейную тайну. Зачат, мол, юный Александр вовсе от самого Зевса, явившегося ей в образе змея, а царь Филипп тут ни при чём вовсе.
Каково, а? Двадцатилетнему юноше, вчерашнему ученику Аристотеля, такое шепчут перед походом на край света. Тут и у рассудительного голова закружится.
А потом, как вы догадываетесь, был оракул. В оазисе Сива, среди ливийской пустыни, жрец храма Амона встретил царя и обратился к нему по-гречески «пайдион», что значит «дитя моё».
Но то ли жрец по-гречески говорил скверно, то ли царю послышалось, только вышло у него «пай Диос», что значит «сын Зевса». Эту трогательную подробность опять-таки сохранил Плутарх.
Александр услышал то, что хотел, и с этого дня в его сознании что-то непоправимо сдвинулось. В Вавилоне жители встретили его как «царя Азии», а в Персеполе он сжёг дворец Ахеменидов.
При дворе завёлся и новый обычай, именуемый проскинезой (это когда при появлении царя надо падать ниц и целовать край его хитона). Старые македонские вояки, привыкшие при Филиппе запросто хлопать царя по плечу, мрачнели и переглядывались.
Так вот, двигаемся к пиру.
Дело было осенью 328 года до нашей эры в Средней Азии, в городе Мараканде (нынешний Самарканд). Македоняне только что подавили восстание согдийцев, и Клит, назначенный наместником Бактрии и Согдианы, вскоре должен был уехать к месту службы.
Александр устроил прощальный пир, сперва в честь Диоскуров, братьев Кастора и Полидевка, но вино быстро превратило застолье в буйное чествование Диониса. Ох, не зря говорили потом, что сам бог виноделия за разрушение Фив отомстил македонскому царю.
Какой-то заезжий певец затянул песенки поэта Праниха, издевательские куплеты о македонских полководцах, недавно разбитых согдийским вождём Спитаменом. Молодёжь вокруг царя хохотала. Клит же (а он сам недавно потерял в том бою боевых товарищей) потемнел лицом. А тут ещё один из царских подхалимов подлил масла в огонь.
«Что твои Диоскуры, о царь! Кастор с Полидевком рядом с тобой пастухи!» - выкрикнул он, приподнявшись на ложе и вскинув чашу.
Арриан в «Анабасисе» оставил на сей счёт ядовитое замечание.
«Некоторые из присутствующих, льстя Александру, - пишет он, - заявили, что Полидевка с Кастором нельзя и сравнивать с Александром, а дела их с его подвигами».
Тут Клита и проняло окончательно. Командир гетайров поднялся с обеденного ложа и с такой силой опустил бронзовую чашу на стол, что вино плеснуло на скатерть.
— Хватит кощунствовать! - громыхнул он во всю мощь своих лёгких. - Царя возвеличивают не тем, что унижают богов. И нельзя же, в самом деле, забывать о Филиппе!
Упоминание отцовского имени в зале, где только что пели царю осанну как живому божеству, слышать было неприятно. Александр весь покраснел, а льстецы словно проглотили языки.
Клит, почувствовав, что терять нечего, встал во весь рост и, тыча в царя пальцем, прокричал известную теперь по Плутарху тираду:
— Но эта самая трусость спасла тебя, рождённый богами, когда ты уже подставил свою спину мечу Спитридата! Ведь благодаря македонским рукам и этим вот шрамам ты столь вознёсся, что, отрекшись от Филиппа, называешь себя сыном Амона!
Признаться, я ни у какого другого античного автора не встречал реплики страшнее.
Одним махом старый гетайр напомнил рождённому от Зевса о македонских мечах под Граником, а заодно припёр его к стене вопросом о настоящем отце.
Александр рванулся за мечом, но верный Аристофан из телохранителей успел отодвинуть оружие от царской руки. Тогда тот в ярости выкрикнул особый клич, созывавший у македонян дворцовую стражу в минуты крайней опасности (Плутарх говорит об этом дословно, мол, Александр «кликнул царскую стражу по-македонски»), и схватил со стола яблоко, чтобы запустить им в оскорбителя.
Друзья кинулись между ссорящимися и долго не могли царя утихомирить, а Клита к тому моменту уже выпроводили из пиршественного зала.
Уйти бы старику подобру-поздорову да отсыпаться, но он пробрался обратно через другие двери и громко продекламировал строфу из «Андромахи» Еврипида, где герой горько сетует, что за победу над врагами хвалу получает один лишь вождь, а всю тяжесть боёв под стенами несут тысячи безвестных воинов.
Александр узнал строки, и решение, видно, созрело в ту же секунду. Он выхватил у стражника копьё и нанёс удар. Клит, как сообщает предание, не успел даже закончить ямб.
Сенека в «Нравственных письмах к Луцилию» скажет потом, что Александр расправился с лучшим своим другом Клитом за то, что тот мало льстил ему и недостаточно быстро переделывался из македонянина и свободного человека в персидского раба. Сурово, но ведь по существу.
А дальше трое суток в шатре.
Царь рыдал в темноте и грозился броситься на то же копьё, что поразило друга. Льстецы и философы-прихлебатели уговаривали его не убиваться так из-за одного старого гетайра. Он же царь, ему всё позволено, а Клит, мол, сам виноват и сам напросился.
Через три дня Александр вышел к войску с сухими глазами и новым титулом. Теперь его надлежало звать сыном Амона, а Филиппа при царе старались больше не поминать.
А дальше, читатель, всё покатилось очень быстро.
Через год оказался за решёткой Каллисфен, внучатый племянник Аристотеля, осмелившийся публично отказаться от проскинезы, и более оттуда не вышел.
Ещё через год македонская армия у реки Гифас наотрез отказалась идти в глубь Индии, взбунтовавшись против собственного царя.
В 324 году царь потерял Гефестиона, самого близкого человека (с этой потерей, если верить свидетельствам, Александр уже не оправился).
А летом 323-го, когда сын Зевса приближался к Вавилону со своими войсками, навстречу ему вышли халдейские звездочёты. Диодор Сицилийский пересказывает эту сцену довольно подробно.
Халдейские мудрецы, узнав по звёздам о недобром, что ожидает царя в Вавилоне, посоветовали ему никоим образом не входить в город. Живой бог выслушал прорицателей спокойно, поблагодарил их за попечение и в Вавилон всё-таки вошёл.
На пиру у своего адъютанта Медия, устроенном в память ушедшего Гефестиона, Александр выпил, как говорят, «геркулесовскую чашу» неразбавленного вина. Наутро слёг с жаром, лихорадка держалась десять дней, и 10 июня 323 года до нашей эры тридцатидвухлетний царь Азии угас в царских покоях Навуходоносора.
Приближённые спросили его, кому он оставляет державу. Сын Зевса ответил одним словом, которое сохранил Диодор: «Наилучшему».
Наилучших, как вы догадываетесь, набралось слишком много. Империя, простиравшаяся от Дуная до Инда, развалилась в считанные годы после ухода создателя.
Сын Александра, родившийся уже после ухода отца, не доживёт и до пятнадцати, а мать Олимпиаду ещё раньше настигнет толпа с камнями в руках.
А Клит Чёрный, старый македонский вояка, что одним взмахом меча когда-то отвёл персидскую саблю от царской головы, так и остался лежать на полу пиршественного зала в Мараканде.
На полу того самого пира, где льстецы посмели сравнить живого человека с Кастором и Полидевком.
И ведь, если вдуматься, именно Клит на том пиру оказался единственным, кто до конца остался свободным македонянином.
Уж вы мне поверьте, дорого ему эта свобода обошлась.