— Мы Карасик с Кнопой — два радостных хвоста, расскажем вам, друзья, чудо-чудеса!"
Если бы кто-нибудь тогда, в темнице Мышиного короля, заглянул Травнику прямо в глаза, он увидел бы в них не только страх перед будущим, но и далекое, очень далекое детство.
Под старым толстым ясенем стоял их дом.
Не замок. Не нора в сырой земле. А теплый, крепкий, настоящий дом, где пахло сушеными травами, грибами, яблочной кожурой, корой, медом и немного дымом от маленькой печки. Корни ясеня уходили глубоко в землю, а ветви шумели так широко, что летом казалось, будто над крышей растет целое зеленое небо. Там жил Грибоед Палыч, дед Травника. Лекарь старой школы. Мудрый, ворчливый, внимательный. Он умел слушать лес и знал язык корней, листьев, смолы и дождя.
Именно он когда-то нашел Магникуса однажды в сильную грозу.
Тогда тот был совсем крошечным мышонком. Почти голым, мокрым и напуганным. Дрожал в сырой траве у края оврага, пищал еле слышно и уже почти не шевелился. Кто его потерял, кто бросил, как он там оказался, никто так и не узнал. Грибоед Палыч завернул малыша в старый шерстяной платок, принес домой, отогрел у печи, напоил теплым отваром и сказал только одно:
— Раз уж лес не уберег, значит, теперь уберегу я.
Так Магникус остался в семье ежей.
Для Травника он с самого начала был не чужой мышонок, а брат. Пусть не родной по крови, но свой. Самый свой. Они спали рядом, укрывшись одним одеялом. Вместе бегали у корней ясеня. Вместе учились собирать травы. Вместе падали в ручей. Вместе прятались от грозы под старой тележкой. Если один находил землянику, делил пополам. Если другой получал от деда нагоняй, оба потом сидели на крылечке с одинаково виноватыми мордами.
Грибоед Палыч любил их крепко обоих.
Травника он хвалил за терпение. За мягкие лапы. За то, что тот уже в детстве умел сидеть рядом с больным зверьком тихо-тихо, не пугая, не суетясь, не дергаясь. Даже раненые птицы не метались у него в ладонях. Даже лисенок с вывихнутой лапой однажды перестал скулить, когда Травник гладил его по спине и шептал что-то успокаивающее.
Но Магникус был другой.
Быстрый. Живой. Острый.
Он учился жадно, хватал все на лету, но тянулся не туда, куда Травник. Если брату были интересны повязки, отвары и примочки, то Магникуса манили древние записи на полустертых листах, странные знаки на камнях, черные ягоды, сок которых менял цвет на воздухе, редкие корешки, от которых огонь в лампе дрожал зеленым. Он спрашивал у деда не только как вылечить боль, но и как подчинить ее. Не только как снять жар, но и как вызвать видение. Не только как спасти зверя, но и как заставить его уснуть без воли.
Грибоед Палыч хмурился.
Очень хмурился.
Иногда даже стучал палкой по полу и говорил:
— Лекарь идет к свету, а не к тени, слышишь, мышонок? Снадобье должно помогать, а не приковывать душу.
Но по-настоящему не запрещал, только наблюдал, все в мире имеет свой путь.
Потому что видел: дар у Магникуса был большой. Редкий. И ломать его силой он не хотел.
Шли годы.
Братья росли.
Они вместе выбирались на рассвете за росой для отваров. Вместе сушили зверобой под навесом. Вместе перебирали корни лопуха, споря, чей пучок толще. Иногда ночью, когда дед уже спал, они тайком выходили на двор и ложились на спину в траву, глядя сквозь ветви ясеня на звезды. Травник говорил, что хочет лечить весь лес. Всех. Даже самых сердитых. Даже тех, кто кусается и царапается. Магникус усмехался и отвечал, что он хочет знать больше, чем все лесные лекари вместе взятые. Больше, чем старые знахари. Больше, чем те, кто когда-либо открывал древние книги.
— И что ты с этим знанием будешь делать? — спрашивал Травник.
— Все, что захочу, — отвечал Магникус.
Но говорил он это тогда еще с улыбкой. Почти как мальчишка. Почти шутя.
А потом пришла Ночь Длинных Теней, одна из многих.
Та давняя. Та, после которой их детство кончилось навсегда.
Вечером лес уже был странным. Птицы смолкли слишком рано. Ветер не шумел в листве, а будто полз по земле. Ясень стонал под черным небом. Грибоед Палыч ходил по дому мрачнее тучи, трижды запер дверь, затушил лишний свет и велел никому не выходить наружу.
— Сегодня тьма не просто бродит, — тихо сказал он. — Сегодня она ищет.
Травник и Магникус переглянулись. Но ночью их разбудил стук.
Нет. Не стук.
Удар.
Тяжелый. Глухой. Такой, будто кто-то снаружи ударил в дверь бревном.
Потом еще раз.
Дом дрогнул.
Посуда на полке звякнула.
Грибоед Палыч вскочил первым. В лапе у него уже была палка с вбитым железным наконечником. Он даже не стал зажигать большой фонарь, только схватил маленький огонек и обернулся к мальчикам.
— В погреб. Сейчас же.
Они не спорили.
Магникус и Травник юркнули в люк под половицей, в маленькое тесное укрытие под домом, где обычно хранились сушеные грибы, банки с мазями и ящики с корешками. Сверху дед успел опустить крышку, и мир стал узким, темным, пахнущим землей и травами.
А потом началось.
Снаружи послышался треск.
Крысы.
Много.
Они не прятались, не шептались. Они ломились. Били в дверь, скребли стены, топали по крыльцу, шипели, визжали, командовали друг другу. Через щели в половицах вниз сыпалась пыль. Один раз Травник услышал, как дед закричал. Не от страха. От ярости.
— Не получите! — гремел его голос. — Не смейте трогать детей!
Потом что-то рухнуло.
Магникус вжался в брата так крепко, что у Травника затек бок. В темноте оба дрожали и старались не дышать. Наверху скрипели доски. По дому кто-то ходил. Кто-то рылся. Кто-то переворачивал полки. Разбивалось стекло. Трескались горшки.
А потом стало совсем тихо. На одно страшное, длинное мгновение.
Травник уже начал надеяться, что крысы ушли, когда прямо над ними раздался чужой голос:
— Здесь.
Крышку люка сорвали резко.
В подпол ворвался свет факелов.
Черные силуэты нависли сверху.
Магникус дернулся назад, Травник заслонил его собой, но чьи-то лапы уже вцепились в них. Грубые. Холодные. Пахнущие железом и болотной водой. Один крыс рванул Травника за плечо. Другой схватил Магникуса. Братья закричали одновременно.
— Нет! — крикнул Травник. — Нет! Отпустите его! — Магникус! — звал он уже в следующий миг, когда его отбросили в угол.
Мышонок вырывался. Царапался. Кусался. Но крысы были сильнее. Намного сильнее.
И в ту секунду, когда Магникуса потащили вверх, из темного дверного проема за спинами захватчиков шагнул кто-то высокий, тонкий, в плаще. Кто-то, чьи глаза блеснули в огне, как два маленьких злых угля.
И Грибоед Палыч, лежавший у разбитого стола, поднял голову и с ужасом прошептал:
— Я больше не увижу его, никогда…
...
Мур-Мурка и волшебный ошейник. Часть 141
— Мы Карасик с Кнопой — два радостных хвоста, расскажем вам, друзья, чудо-чудеса!
В сырой каменной темнице стояла тяжелая тишина. Факел за дверью потрескивал редко, лениво, и от этого свет на стенах дрожал, как больная тень. Между прутьями клетки и фигурой в темном плаще лежало всего несколько шагов. Но Травнику казалось, будто между ним и Магникусом сейчас пролегли годы. Целая жизнь. Сломанная, вывернутая, унесенная в чужую ночь.
Травник смотрел на брата, и в горле у него стоял ком.
Живой. Вот он. Не сон. Не память. Не обман. Живой.
Лицо Магникуса было уже не тем мальчишеским лицом, которое Травник столько раз пытался удержать в памяти. Оно стало острее. Жестче. В глазах поселилась тень. На скулах легли холодные линии. Но все равно в этом лице еще теплилось что-то родное. Что-то, от чего у Травника дрожали лапы.
Он подошел к самой решетке.
Так близко, как только мог.
И тихо, почти шепотом, словно боялся спугнуть чудо, спросил:
— Ты помнишь?.. Помнишь наше детство?
Магникус не ответил сразу.
Лицо его дрогнуло едва заметно. Он отвернулся, будто хотел спрятаться от этого вопроса, от этого голоса, от этих слов, которые пробирались глубже, чем любая боль. И в этот миг Травник увидел то, чего никак не ожидал увидеть.
По щеке Магникуса медленно скатилась слеза.
Одна. Тонкая. Почти незаметная в сумраке. Она блеснула в свете факела и исчезла в тени подбородка.
Травник замер.
Он даже не сразу понял, что видит. Не сразу понял, что брат помнит, что не забыл, что все это время, за всеми этими холодными словами, за плащом, за службой Мышиному королю, за темным блеском глаз, все еще жило то общее, теплое, хрупкое прошлое, которое они когда-то делили на двоих.
Магникус медленно поднял руку и вытер щеку, словно сердясь сам на себя за эту слабость.
Потом сказал тихо:
— Помню.
И после короткой паузы добавил:
— Я помню все...
Травник выдохнул так, будто только сейчас снова научился дышать.
— Я старался забыть прошлое. Очень старался. Слишком долго. Слишком упрямо. Но так и не смог.
Он подошел еще ближе к клетке. Теперь между ними были только прутья и несколько полос тени.
— Я помню дом под ясенем. Помню запах сушеных грибов. Помню, как дед ворчал на нас за грязные лапы. Помню, как ты боялся больших жуков, хотя всем говорил, что не боишься. Помню ручей за оврагом. Помню, как мы крали яблоки с подоконника и потом оба делали вид, будто ничего не знаем.
У Травника задрожали губы.
— А я помню, как ты по ночам читал старые книги под одеялом, — выдохнул он. — И как дед ругался. И как ты все равно прятал под подушкой свои записи.
На лице Магникуса впервые мелькнуло что-то похожее на прежнюю улыбку. Очень слабое. Почти невидимое.
— Дед всегда видел больше, чем показывал.
— Да, — прошептал Травник. — Он все видел.
И тут светлая боль снова сменилась темной.
Травник опустил голову. Некоторое время он молчал, потом проговорил глухо, будто вытаскивал слова из глубокой ямы:
— В одну из Ночей Длинных Теней дед пропал. Просто исчез. Я остался один.
Магникус посмотрел на него пристально.
И ответил:
— Я знаю.
Травник вскинул голову так резко, будто его ударили.
— Что???
Магникус не отвел взгляда.
— Я знаю, что произошло с Грибоедом Палычем.
— Откуда? — голос Травника сорвался. — Откуда ты можешь знать?
Несколько мгновений Магникус молчал. Потом сказал очень ровно, почти жестоко:
— Потому что он здесь.
Мир на секунду остановился.
Травник уставился на брата, не моргая. В голове не укладывалось. Слова были слишком страшные и слишком желанные одновременно.
— Нет... — выдохнул он. — Что значит «здесь»? Где здесь?
— В подземелье Мышиного короля есть большая темница, — медленно произнес Магникус. — Намного глубже этой. Намного больше. Там держат зверей, которых нельзя выпускать. Там клетки. Цепи. Каменные залы. Старые узники. Те, о ком лес уже забыл. Те, кого давно считают мертвыми. Те, кого крадут в Ночь длинных теней.
Травник слушал, и с каждым словом кровь стыла у него в жилах.
— И дед... там? — спросил он с таким трудом, будто произнесение этих слов могло разбить его окончательно.
Магникус кивнул.
— Да.
Травник схватился лапами за прутья.
Пальцы его побелели.
Перед глазами сразу вспыхнул образ деда. Старые очки на носу. Тяжелый взгляд. Широкие лапы, пахнущие травами и дымом. Его голос. Его ворчание. Его тепло. И все то время, все эти годы, Травник носил в себе мысль, что дед давно умер где-то в лесной тьме. А он, оказывается, был здесь. За этими стенами. Под этой горой. В этой каменной пасти.
Живой. Или почти живой.
— Почему?.. — только и смог прошептать еж. — Почему ты говоришь мне это сейчас?
Магникус опустил взгляд.
— Потому что ты должен понять, насколько все серьезно.
Он шагнул ближе и заговорил уже совсем тихо, так, чтобы слова не ушли дальше клетки:
— Если ты не поможешь вылечить Мышиного короля, Грибоед Палыч погибнет.
У Травника внутри будто что-то оборвалось.
— Ты хочешь сказать... его убьют? Он заложник?!
— Не только его, — сказал Магникус. — Но его в первую очередь. Потому что король знает, кто он. Знает, кем он был. И знает, что для тебя значит его жизнь.
Травник отшатнулся. Сел на солому, не сводя глаз с брата. В голове все шумело. Мысли путались, сталкивались, рвались. Брат жив. Дед жив. Но оба здесь. Один в плаще слуги. Другой в подземной темнице. И над всем этим, как тяжелая черная крышка, лежала воля Мышиного короля.
— Ты служишь ему... и все равно пришел предупредить меня? — тихо спросил Травник.
Магникус долго не отвечал.
Потом очень устало произнес:
— Я сам не знаю, зачем пришел. Может быть, потому что ты мой брат. А может, потому что слишком долго молчал.
Он развернулся.
Плащ качнулся. Тень поползла по камню. Еще мгновение, и лицо Магникуса снова стало чужим, собранным, темным.
Травник рванулся к прутьям.
— Магникус, подожди!
Брат остановился, не оборачиваясь.
— Скажи мне одно, — выдохнул еж. — Ты на чьей стороне?
Очень долго не было ответа.
Потом Магникус все же повернул голову вполоборота. Лицо его почти утонуло в тени, и только глаза блеснули странно, тяжело.
— Здесь, внизу, у каждого своя тьма, Травник, — тихо сказал он.
С этими словами он натянул капюшон, шагнул назад и стал исчезать в коридоре. Сначала пропало лицо. Потом плечи. Потом растворился плащ. Остались только шаги, уходящие в каменную гулкую даль…
...
Мур-Мурка и волшебный ошейник. Часть 142
— Мы Карасик с Кнопой — два радостных хвоста, расскажем вам, друзья, чудо-чудеса!
Первородный Дуб был неприступной крепостью, убежищем, древним домом, который умеет прятать своих под сенью корней и могучих ветвей. Дуб мог сохранить Травника, но решение ежа посмотреть на лес с высоты, выйти за его пределы оказалось фатальной ошибкой.
После того как тьма проглотила Травника, огромное дерево стояло посреди леса, как старый великан, переживший удар.
В комнате было тихо.
Слишком тихо.
У камина, где еще недавно потрескивал огонь, сушились травы и пахло покоем, теперь сидели молча звери, которых беда будто пригвоздила к местам. Мур-Мурка лежала, поджав лапы, но не свернувшись клубком, как обычно. Ее спина была напряжена, уши опущены, глаза смотрели в одну точку, словно там, в кирпичной кладке камина, она все еще видела тот черный провал ночи, в который унесли Травника.
Рядом тяжело дышал Копатыч. Он сидел низко, почти у самого пола, опустив голову так, что тень от морды закрывала глаза. Пятнашка забилась поближе к огню и не шевелилась. Только хвост ее время от времени нервно дергался. Дубравыч стоял чуть в стороне, опершись на свой посох, и казался мрачнее обычного. Даже кора на его щеках будто потемнела. Урсула сидела отдельно. Прямая. Неподвижная. Белая шерсть на плечах чуть дрожала, но лицо оставалось окаменевшим.
Никто не начинал говорить.
Никто не знал, с какого слова вообще можно начать после такого.
Только огонь иногда тихо вздыхал в камине. Только где-то в толще дуба потрескивало старое дерево. И это молчание было не уютным, не мирным. Оно было таким тяжелым, что каждый в комнате слышал собственные мысли слишком ясно.
Наконец Копатыч медленно поднял голову.
— Расскажи еще раз, — хрипло попросил он. — Все. Как было.
Мур-Мурка не сразу ответила. Она словно выныривала изнутри себя. Потом перевела взгляд на друзей, сглотнула и заговорила. Тихо. Но каждое слово в этой тишине ложилось особенно четко.
— Я услышала шум снаружи. Сначала думала, ветер снова ходит по веткам. Потом поняла, что нет. Что-то большое. Очень быстрое. Я выбежала к краю ветки... и увидела его. Белого Ветрогора, — прошептала Мур-Мурка. — А на нем... на нем сидела Зубастая.
Копатыч стиснул лапы.
Дубравыч нахмурился еще сильнее.
Мур-Мурка продолжила:
— Все случилось так быстро. Ветрогор схватил его. Они вырвали его из ветвей... и поднялись вверх. Потом они полетели в темноту. Очень быстро. Так быстро, что я не сразу поняла, в какую сторону. Только черный лес внизу. Только хлопанье крыльев. Только маленькая тень Травника между ними. А потом... ничего. Тьма их проглотила. Без следа.
В комнате стало еще тише.
Пятнашка прикрыла рот лапкой.
— И ты не видела, куда именно? — спросил Копатыч.
— Нет, — глухо ответила Мур-Мурка. — Я пыталась высмотреть. До боли. До слез. Но там была одна ночь. Такая густая, будто не воздух, а смола. Они просто исчезли.
Урсула медленно опустила голову.
Она все еще молчала.
Но это молчание уже не было холодным. В нем слышался удар. Тот самый, после которого даже сильный зверь несколько мгновений не знает, как снова дышать.
Дубравыч переступил с лапы на лапу и проговорил глухо.
— Враг не просто нашел нас. Он пришел за ним.
Никто не возразил.
Урсула наконец заговорила.
Тихо. Почти шепотом.
— Значит, Травник нужен им живым.
Все повернулись к ней. Даже огонь будто прислушался. Урсула подняла тяжелый взгляд.
— Потому что, если бы им нужно было просто убить его, они сделали бы это здесь. Быстро. Без шума. Без похищения.
Копатыч с шумом втянул воздух.
— Тогда зачем?
Но на этот вопрос никто ответить не мог. И снова наступила пауза. Все думали. Каждый по-своему. Но об одном и том же. О Травнике. О том, что сейчас он где-то один. В лапах врага. Может быть, ранен. Может быть, связан. Может быть, уже далеко. А они сидят здесь, у камина, в тепле, под защитой дубовых стен, и не знают даже самого главного. Куда идти.
Мур-Мурка опустила взгляд на половицы. Перед глазами у нее все еще стояло, как еж исчезает в небе, а она остается внизу. Беспомощная. Опоздавшая. Маленькая.
Она подняла голову.
— Выхода нет, — сказала она уже тверже. — Надо действовать. Надо искать его.
Но следом пришло то самое страшное, о чем все знали и без слов.
Куда?
С чего начать?
Где искать того, кого унесли через весь Темный лес по воздуху?
Копатыч опустил морду еще ниже.
— Я бы хоть сейчас пошел, — глухо сказал он. — Хоть в самую чащу. Хоть в логово к врагу. Но мы даже направления не знаем.
Мур-Мурка закрыла глаза. На миг ей показалось, что от бессилия сейчас просто лопнет сердце. В комнате пахло золой, остывающими травами и бедой. Все были разбиты. Опечалены. Раздавлены этой неизвестностью. Даже надежда не могла пока стать настоящей, потому что у надежды не было дороги.
И вдруг Пятнашка тихо ахнула.
Все разом повернули головы к окну.
Сначала никто даже не понял, что изменилось. Просто тьма за стеклом дрогнула. Чуть-чуть. Совсем слабо. Будто кто-то невидимый провел по ней тонким ножом. Потом эта черная завеса начала редеть. Не сразу. Медленно. Но уже неотвратимо.
— Смотрите... — прошептал Копатыч.
Высоко между ветвями дуба вспыхнул первый светлый луч. Потом второй. Потом еще. Они ударили в стекло, в стены, в пол, в молчаливые лица зверей. Тьма отступала. Словно ее время наконец кончилось. И вот уже за окном, над черными верхушками леса, пробилось солнце.
Настоящее. Яркое. Живое.
Оно ворвалось в комнату сразу, целым потоком золотого света, и все звери невольно раскрыли рты, будто увидели чудо, про которое уже почти не смели мечтать.
Ночь Длинных Теней наконец закончилась.
Но вместе с этим пришла и другая, еще более страшная мысль.
Мур-Мурка медленно поднялась на лапы. Свет лег ей на мордочку, на усы, на прищуренные глаза, в которых уже не было ни сна, ни растерянности. Только боль. И решимость.
— Если ночь ушла, — тихо сказала она, — Значит, он уже у них...