Он шагнул в тень острова.
И тень приняла его.
Сначала холодом. Потом тишиной. А потом вдруг запахом, таким знакомым. Сухим, тяжёлым, будто пепел, перемешанный с хлебом. Словно здесь недавно что-то сгорело — и всё ещё помнило огонь.
Он вышел к поляне.
Посреди неё стояла печь.
Старая, потрескавшаяся, местами осыпавшаяся. Кирпичи почернели, будто её топили веками и никогда не чистили. Но внутри очага что-то жило, тускло светилось, дышало жаром. Огонь там был.
И дым шёл.
Но не вверх, а вниз, в землю, будто кормил её.
Он остановился.
— Ну чего встал, Прохор? — раздался голос. — Проходи.
Он вздрогнул.
Оглянулся.
Никого.
— Не Прохор я… — прошептал он, сам себе не веря.
— А-а… — протянул голос из печи. — Поздно. Я уже тебя назвал.
Что-то внутри печи хрустнуло. Будто ветка. Или слово.
Парень подошёл ближе.
Жар лизнул лицо. Он отшатнулся, но всё же всмотрелся в нутро печи.
— Ты кто?
— Я-то? — фыркнули изнутри. — Печник я. Дух. Тут, понимаешь, при деле. Гляжу, кто ходит, кто бродит, а кто домой не вернётся.
В глубине печи шевельнулось что-то. Маленькое, лохматое. Не человек, но с руками длинными до колен. И с глазами, как угли, что не остывают даже в золе.
— А ты, Прохор, — продолжил дух, — явно не местный. Сырым, чужим ветром пахнешь.
Парень сжал в ладони камешек. Тот стал теплее.
— Я дорогу ищу, — сказал он.
— Все ищут, — отмахнулся печник. — Только находят разное. Кто дорогу. Кто себя. А кто вовсе не то, что искал.
Он зашуршал внутри печи, будто перекладывал угли.
— Ладно. Раз уж пришёл, дам тебе три совета. На дорожку. Бесплатно, между прочим.
Он поднял палец. Или то, что у него было вместо пальца.
— Первый: если увидишь реку, не переходи. Вода тут не та. Унесёт, не вернёшься.
Пауза. Уголь тихо треснул.
— Второй: если услышишь своё имя, иди на голос. Даже если страшно. Особенно если страшно.
Он засмеялся тихо, шуршаще, будто сухие листья трутся друг о друга.
— И третий: когда встретишь того, кто без тени, не смотри ему в глаза. Ни в коем случае.
Он замолчал.
Печь гудела. Земля под ней будто дышала.
Парень стоял, не двигаясь.
— И какой из них… — начал он.
— А вот это уже не моя забота, Прохор, — перебил печник. — Я ж тебе не нянька.
— Я не Прохор, — упрямо повторил он.
— Уже поздно, — сказал дух. — Имя, знаешь ли, как искра. Упало и тлеет. А там, глядишь, и разгорится.
Что-то внутри него дрогнуло.
Он хотел возразить. Сказать, что имя — это не просто звук. Что это не его имя.
Но не смог.
Потому что своего он не помнил.
Печь тихо затрещала.
— Ну всё, — сказал печник. — Иди. Долго у меня не стоят. Перегорают.
— А ты не врёшь? — спросил он.
В печи стало тише.
Потом дух хмыкнул:
— Я? Вру? Конечно. Только не всегда.
Пауза.
— Ну всё, иди. Некогда мне с тобой лясы точить.
Парень отвернулся.
И пошёл.
Не оглядываясь.
Лес снова принял его.
Но теперь он шёл медленнее.
Прислушивался.
К ветру. К земле. К себе.
Где-то впереди едва слышно плескалась вода.
Река!
Он вспомнил: туда нельзя.
Остановился.
Сжал в руке камешек.
Тот стал горячим. Почти жгучим.
— Не переходи… — будто шепнуло внутри него. Или это память возвращалась к нему. Или голос печника всё ещё тлел где-то в голове.
Он сделал шаг вперёд и тут же замер.
А если это и есть правда?
Если именно этот совет не ложь?
Он представил воду. Тёмную, тяжёлую. Как она тянет вниз. Как забирает без следа, без имени.
Имени, которого он не помнил.
Позади, очень далеко, будто из сна, донёсся голос:
— Прохор…
Он вздрогнул.
Вот он. Второй совет.
Иди на голос. Даже если страшно.
Страшно было.
Очень.
Он оглянулся. Шея напряглась, будто её тянули назад невидимой рукой.
Если обернуться, может там ответ?
Имя. Память. Он сам.
Пальцы сжались сильнее. Камешек обжёг ладонь.
— Не ходи… — снова будто прозвучало. Но теперь он уже не знал — это предупреждение или обман.
Три совета.
И ни одного, которому можно верить.
Он закрыл глаза на мгновение.
Если стоять, ничего не изменится.
Если слушать, можно потеряться.
А если идти…
Он открыл глаза.
Голос за спиной снова позвал:
— Прохор…
Он не обернулся.
Не потому, что был уверен.
А потому что испугался, что если обернётся, уже не сможет идти дальше.
И сделал шаг.
К воде.