Мужа схоронила в феврале. Простыл ещё с Рождества, к врачу не шёл — само пройдёт, говорил. Не прошло. С двадцатого января слёг, а второго февраля уже всё. Мы остались втроём: я и двое детей. Варе восемь, Лёне пять.
Зима стояла крепкая. Похороны были тихими — мороз разгонял народ, стояли недолго, попрощались и разошлись. Гроб несли по промёрзшей дороге, у кладбища земля была твёрдая, могилу рубили кирками. Я запомнила этот звук: как по камню.
Первые недели я делала всё на ходу, не думая. Дети умыты, накормлены. Скотина кормлена. Печь топлена.
На двадцать третий день после похорон мне приснился Коля.
Это был не обычный сон. Там нет путаницы, нет чужих мест, нет того, что во сне кажется нормальным, а после не поймёшь — откуда. Всё простое: наша кухня, вечер, лампа горит на столе. Коля стоит у порога в своём рабочем ватнике и отряхивает снег с валенок. Точно так, как всегда приходил с работы. Не смотрит на меня, занят, стряхивает.
Я говорю:
— Коля, ты же умер.
Он поднял голову. Посмотрел спокойно, без удивления.
— Знаю. Ты в подпол сегодня ходила?
— Нет.
— Сходи. Левый угол посмотри, у трубы.
Я хотела спросить зачем. Он уже отворачивался к порогу. Сказал, не оборачиваясь:
— Сходи.
И всё.
Проснулась я в темноте, сердце громко стучит. Рот сухой, руки холодные. За стеной спят дети. Кот у меня в ногах, тёплый комок. Ночь, тишина, ветер только в трубе гудит.
Я долго лежала на спине и смотрела в потолок. Сон есть сон. Натосковалась — вот и привиделся. Перевернулась, закрыла глаза.
В подпол полезла утром, сразу после того как детей накормила.
У нас там картошка хранилась, бочка с капустой и разное по мелочи. Левый угол — это где проходила труба от печи, отопительная. Я взяла фонарь, откинула люк в полу сеней и спустилась. Пахнуло землёй и стылым воздухом. Пол земляной, наст от мороза твёрдый.
Нашла трубу в левом углу. Поднесла фонарь.
Трещина была с палец длиной, тонкая, и по ней уже шла сырость. Мороз стоял за двадцать пять, трубу вело от перепада. Детская комната располагалась как раз над этим углом.
Я вылезла и сразу пошла к соседу Фёдору. Он мужик немногословный, спросил только: плохо? Я говорю: труба. Он надел тулуп, взял инструмент и пошёл со мной. К вечеру всё было сделано.
Больше Коля мне не снился. До сорока дней я каждую ночь ждала, но нет.
Свекровь приходила на девятый день, потом на сороковой. Я ей рассказала — не сразу, на сороковины. Она выслушала, не перебила.
— До сорока могут прийти, — говорит. — Потом уже нет. Вот он и пришёл, пока мог.
— Зачем именно так, — говорю, — про трубу?
Она помолчала. Потом:
— А о чём ещё ему думать. Дети его, ты одна, зима. Что ты хотела, чтоб он тебе про небеса рассказывал?
Я тогда засмеялась. Первый раз за всё то время.
Варя потом спросила, когда выросла. Мы сидели у меня, чай пили, и она говорит: мам, тебе папа снился после смерти? Я говорю: один раз, незадолго до сорока дней. Она помолчала.
— Мне тоже, — говорит. — Один раз. Просто сидел рядом на кровати и молчал. Я руку ему на колено положила, он тёплый был.
— Испугалась? — спрашиваю.
— Нет. Наоборот.
Больше мы к этому разговору не возвращались.
