Когда мы говорим о переносе, мы имеем в виду не просто сильное чувство к аналитику. Перенос это форма, в которой психика заново разыгрывает в настоящем свои прошлые способы отношения к значимому другому. Человек встречается не только с реальным аналитиком, но и с собственными ожиданиями, страхами, фантазиями, дефицитами и внутренними объектами. Поэтому аналитик может переживаться как отвергающий, спасающий, восхищающийся, преследующий, любящий, знающий или всемогущий, даже если в реальности он ничем подобным не является. По существу перенос есть форма проекции, в которой нечто внутреннее переживается как пришедшее извне.
Но здесь возникает следующий вопрос. Действительно ли перенос состоит только из личной истории пациента? Только ли детские переживания повторяются в аналитических отношениях? Если за каждым комплексом находится архетипическое ядро, то в переносе действует не только биография, но и более глубокий пласт психики, связанный с коллективными, универсальными формами опыта. В этом смысле можно поговорить об архетипических корнях переноса.
Различим два уровня.
Первый уровень можно условно назвать эго-переносом. Это тот слой, где в отношениях с аналитиком оживают индивидуальные переживания человека. Если пациент рос с холодной, непредсказуемой или обесценивающей матерью, он может ожидать от аналитика того же. Если в его истории был отвергающий отец, аналитик может переживаться как фигура суда, оценки или недостижимого признания. На этом уровне перенос тесно связан с личной историей, с конкретными ранними отношениями, с тем, что было пережито, вытеснено, расщеплено или не символизировано. Именно этот слой был особенно важен для фрейдовской традиции, где перенос понимался прежде всего как повторение прошлого в настоящем.
Но существует и второй уровень, который можно назвать архетипическим переносом. Здесь аналитик переживается уже не только как мать, отец или иной значимый объект личной биографии, а как фигура, несущая на себе отпечаток архетипа. Не просто мать, а Великая Мать. Не просто отец, а Судья, Царь, Законодатель. Не просто понимающий человек, а Мудрый Старец, Целитель, Спаситель. Не просто желанный другой, а носитель полноты, судьбы, нуминозного центра. Юнг показывает, что в глубоком переносе фигура аналитика может разрастаться в психике пациента до сверхчеловеческих пропорций: ...to endow the person of the doctor with superhuman attributes. He had to be gigantic, primordial, huger than the father, like the wind that sweeps over the earth — was he then to be made into a god? C. G. Jung, The Relations Between the Ego and the Unconscious, in Two Essays on Analytical Psychology, CW 7, par. 214.
Это различие важно потому, что архетипический перенос всегда мощнее личного. В нем больше аффекта, больше зачарованности, больше зависимости, больше ужаса и надежды. На уровне эго-переноса пациент может бояться осуждения. На уровне архетипического переноса аналитик может переживаться как фигура, от которой зависит само право на существование. На уровне эго-переноса человек ждет понимания. На уровне архетипического он ждет спасения, исцеления, окончательного разрешения своей судьбы.
При этом одно не отменяет другого. В реальном аналитическом процессе оба уровня обычно переплетены. Индивидуальное переживание и архетипическое измерение не существуют изолированно. Если у человека была глубоко фрустрирована базовая потребность в любящей и надежной матери, то в переносе может одновременно активироваться и личная история материнской травмы, и архетипический образ Великой Матери. Тогда аналитик становится не просто человеком, к которому обращена потребность в тепле и принятии, а символом материнского начала, источником безопасности, покоя и принадлежности. И наоборот, если констеллирован образ отвергающей или разрушительной матери, пациент может переживать аналитика как носителя негативной Великой Матери, то есть как фигуру, в присутствии которой оживают ничтожность, вина, страх уничтожения и утраты права быть.
Именно здесь особенно ясно видно различие между эго-переносом и архетипическим переносом.
Эго-перенос спрашивает:
- что со мной делали тогда?
- какой опыт отношений я повторяю сейчас?
- кого именно из моей личной истории я бессознательно помещаю в фигуру аналитика?
Архетипический перенос спрашивает иначе:
- какая универсальная психическая форма сейчас оживает?
- какой архетип констеллируется в этих отношениях?
- почему фигура аналитика приобретает для пациента такую огромную, почти мифологическую силу?
Обычно анализ начинается с уровня, наиболее близкого к эго-сознанию. Это не теоретическое упрощение, а технический принцип. Пациент может воспользоваться только той интерпретацией, которую его психика в данный момент способна пережить, а не только понять умом. Поэтому интерпретативная перспектива должна соотноситься с конкретной ситуацией пациента и с уровнем его осознания. Марио Якоби в книге Встреча с аналитиком пишет, что лучше всего начинать анализ с самого близкого к эго-сознанию уровня при работе с бессознательным материалом, связанным с индивидуальными переживаниями пациента, поскольку объяснение архетипического содержания нередко воспринимается лишь интеллектуально или вызывает инфляцию, если не связано прямо с уникальным опытом человека.
Почему это важно? Потому что архетипическое толкование обладает большой психологической силой. Оно может оказаться слишком широким, слишком возвышающим, слишком рано придающим переживанию нуминозный масштаб. Тогда человек не проживает свой собственный опыт, а как будто подменяет его готовой великой схемой. В одном случае это ведет к интеллектуализации: пациент начинает красиво рассуждать о Великой Матери, Самости, Тени или Целителе, но остается в стороне от собственной боли, зависти, ярости, зависимости, унижения, стыда и тоски по объекту. В другом случае возникает инфляция: человек начинает ощущать себя участником грандиозной внутренней драмы, и это переживание уводит его от более трудной, но необходимой работы по признанию своих ран, ограничений, детских потребностей и реальных объектных конфликтов. Тогда архетип используется не для углубления анализа, а для обхода личного страдания.
Поэтому аналитик, сталкиваясь с насыщенным символическим материалом, должен задать себе не только вопрос о том, что этот образ значит в архетипическом смысле, но прежде всего другой вопрос: что сейчас действительно может быть усвоено данным человеком? Какая интерпретация будет не блестящей, а плодотворной? Какая связь между символом и его собственным опытом уже может быть установлена? Иначе говоря, аналитическая работа должна разворачиваться не от наиболее впечатляющего толкования, а от наиболее жизненно верного. Архетипическое измерение становится терапевтически ценным лишь тогда, когда не отрывает пациента от индивидуального переживания, а помогает ему глубже в него войти. В этом смысле архетип не должен заслонять личную историю. Он должен ее высветлять.
Клинический пример
Пациентка, 32 лет, приходит в анализ с жалобами на мучительную зависимость в отношениях и приступы паники всякий раз, когда значимый другой отдаляется. В начале анализа она много говорит о мужчине, с которым встречается несколько месяцев. Отношения неустойчивы: он то приближается, то исчезает. Но для нее эта история приобретает почти катастрофический характер. Когда он не отвечает несколько часов, она переживает не просто тревогу, а ощущение внутреннего распада.
На одной из сессий она рассказывает сон: она стоит у огромного темного моря, а из воды медленно поднимается женская фигура. Пациентка говорит, что эта фигура одновременно пугает и завораживает ее. Ей кажется, что если женщина позовет ее, она войдет в воду и уже не сможет вернуться назад.
С архетипической точки зрения соблазн интерпретации здесь велик. Можно было бы быстро сказать, что сон констеллирует образ Великой Матери, морскую, доэдипальную, поглощающую женственность, что речь идет о материнской бездне и архетипе регрессии. Вероятно, в этом была бы доля истины. Но если дать такую интерпретацию слишком рано, пациентка, склонная к интеллектуализации и романтизации своих состояний, скорее всего ухватится именно за символический блеск образа. Она начнет говорить о глубине женского бессознательного, о древней Матери, о мистическом страхе растворения, но останется в стороне от своей более конкретной правды.
Поэтому аналитик идет другим путем и сначала связывает сон с ближайшим к эго материалом. Он говорит не о Великой Матери, а о том, что в ее переживании отношений есть нечто одновременно жизненно необходимое и смертельно опасное. Что близость переживается ею не как встреча с другим человеком, а как вход в нечто большее, чем она сама, где можно потерять границы. Постепенно выясняется, что в детстве мать пациентки страдала депрессией и могла то тесно прижимать дочь к себе, делая ее единственным источником утешения, то внезапно выпадать из эмоционального контакта. Девочка никогда не знала, будет ли материнская близость теплом или бездной. Тогда интерпретация сна начинает укореняться в ее собственной истории: женская фигура из воды становится не абстрактной Великой Матерью, а образом того переживания, в котором любовь и поглощение когда-то слились для нее в одно.
И только спустя время, когда пациентка уже может узнавать свой страх зависимости, различать тоску по слиянию и ужас перед утратой себя, аналитик осторожно расширяет перспективу. Он замечает, что в ее сне и в ее отношениях активизируется не только личная память о матери, но и более общий древний психический образ женского начала как источника жизни и угрозы растворения. В этот момент архетипическое измерение уже не уводит ее от себя, а помогает символизировать то, что раньше переживалось только телом и паникой.
Если мы работаем только с эго-уровнем, мы исследуем причины: откуда это чувство, где его исток, в каком раннем опыте оно укоренено. Если же мы замечаем архетипический уровень, мы начинаем видеть не только причину, но и более широкий смысл происходящего. В переносе может проявляться не только повторение травмы, но и возможность нового психического развития. Может впервые появиться то, что раньше не было осознано. Тогда задача анализа состоит не в грубом разрушении проекции, а в том, чтобы постепенно помочь человеку распознать в ней собственную душевную реальность.
Архетипический перенос нельзя просто редуцировать к детским чувствам. Но его нельзя и романтизировать. Аналитическая работа требует удерживать обе перспективы сразу: видеть личную историю и архетипический масштаб, травму и символ, дефицит и ту форму, в которой психика пытается выйти за его пределы. Именно поэтому перенос в юнгианской перспективе становится не только повторением прошлого, но и пространством индивидуации.
Когда мы говорим об архетипических корнях переноса, мы говорим о том, что в аналитических отношениях встречаются не только два человека и не только две биографии. В этих отношениях могут оживать древние формы человеческого опыта: мать и дитя, целитель и раненый, спаситель и оставленный, мудрый старец и ищущий, Самость и Эго. И именно от того, насколько тонко аналитик различает эти уровни, зависит, станет ли перенос местом повторения или пространством трансформации.